Пролог (часть 1)

Боровик Генрих Аверьянович

Как видно, проблема, стоявшая перед Хэмфри в самом начале, — найти свое собственное лицо — так и не была решена.

Журналисты не хотят мириться с мыслью о том, что имя кандидата в президенты известно заранее. Они ищут напряженного сюжета, драматических неожиданностей. Не находя — придумывают.

Схема проста. Сконструирован пробный шар (неважно — журналистом или кем-то из делегатов). Корреспондент немедленно обращается за интервью к какому-нибудь значительному лицу: «Говорят, что… (выкатывается шар). Как вы относитесь к этому?» Значительное лицо само не прочь поиграть в сюжеты. Это —

паблисити. Поэтому лицо отвечает на вопрос серьезно. И вот пробный шар покатился. Это даже не шар — это мыльный пузырь. Иногда он быстро лопается, но иногда катится довольно долго, обрастая твердой оболочкой из мнений, подтверждений, опровержений газетных статей и телевизионных комментаторов, которая делает его похожим на нечто реальное.

А пока катятся в разных направлениях и с треском сталкиваются сюжетные шары, создавая ощущение реальной возможности неожиданных поворотов, партийная машина, запущенная «киншейкерами», неотвратимо движется к давно намеченной цели.

* * *

«1968 год — год неспокойного солнца». Такой плакат висит в штаб-квартире демократической партии. Он оправдал себя во многом, но только не в выборе кандидатуры президента.

Неразрешимая на первый взгляд арифметическая, задача — как сделать так, чтобы большинство демократов, высказывающихся против войны во Вьетнаме, получили меньшинство делегатских мест на съезде партии, — решается без особых затруднений, при помощи антидемократической системы раздачи делегатских мандатов.

Способ решения задачи, а вернее, результат убедительно защищается рядами колючей проволоки, металлическим забором, электронными часовыми, молодцами с вязкими глазами на территории скотобойни. Им помогают 25 тысяч полицейских и солдат национальной гвардии.

Поздно ночью я уезжаю с бойни. Патриархально пахнет навозом. Над городом висит ночное небо, цветом напоминающее темно-синий полицейский мундир.

* * *

Из проявочной машины каждые две минуты выползает целлулоидная змея. Когда пленок накапливается ворох, я иду к Стэну. У него на лбу — зелёный козырек, как у часовщика, рукава рубашки закатаны по локти, на поясе — полотенце.

— Что у вас сегодня?

— Чикаго, — говорю я.

Он вздыхает и кивает головой, будто ничего другого и не ожидал. Берет у меня из рук первую пленку, крючком пожелтевшего указательного пальца трет свой лоснящийся нос и потом этим же пальцем проводит по блестящей поверхности плёнки. Стэн придерживается древних способов удаления с пленки пятен. Затем молча вставляет пленку в увеличитель и принимается печатать. Я только успеваю бросать твердые листы фотобумаги в ванну с проявителем. На столе увеличителя проходят отрывочными кадрами дни конвента демократической партии, улицы Чикаго, люди, лица…

Хюберт Хорацио Хэмфри (XXX). Два пальца вверх — знак победы. XXX — кандидат в президенты США от демократической партии. Его речь на заключительном заседании была долгой — 50 минут. Хэмфри любит поговорить. И сам признает за собой этот недостаток. Его жена — Мюриэл — часто повторяет: «Хюби, чтобы речь стала бессмертной, вовсе не нужно, чтобы она была вечной». Однако этот афоризм на него не действует.

За сутки до произнесения торжественного

«спича согласия» Хэмфри сидел. у себя в гостиничном номере (отель «Конрад Хилтон», 25-й этаж, 179 долларов в день) в удобном кресле, вытянув ноги, и следил за голосованием в Международном Амфитеатре по телевизору.

— Гуам! — зычно выкрикивала в микрофон секретарь съезда.

— Все пять, — спокойно предсказывал Хэмфри со своего кресла.

— Мадам секретарь, — торжественно откликался из зала съезда глава делегации Гуама, — мы отдаём все пять своих голосов за следующего президента. Соединённых Штатов, великого американца Хюберта Хорацио Хэмфри.

— Иллинойс! — требовательно неслось с трибуны.

— Сто двенадцать, — произносил Хэмфри за несколько секунд до того, как именно это число голосов за Хэмфри называл глава делегации штата Иллинойс, мэр славного города Чикаго — Ричард Дэйли.

— Нью-Йорк!

— Эти дадут девяносто шесть с половиной, — без ноты сомнения говорил Хэмфри.

И Нью-Йорк действительно отдавал ему 96,5 из своих 190 голосов.

Очередь дошла до Пенсильвании. Хэмфри наклонился к телевизору, сжал ручки кресла:

— Ну?

Пенсильвания дала вице-президенту 103 ³/ ₄голоса. Это было уже больше, чем требовалось для победы. Люди в гостиничном номере по очереди подходили к Хэмфри, жали руки. На экране показывали зал заседания конвента. Сторонники XXX бросали вверх пластиковые канотье и дули в охотничьи трубы.

Мадам секретарь ещё продолжала выкликать в алфавитном порядке штаты: Пуэрто-Рико, Южная Каролина, Южная Дакота…

Но голоса тех уже не имели значения.

Очевидцы, которые были в номере Хэмфри, рассказывают, что в этот момент вице-президент Соединенных Штатов прослезился. Но не от эмоций…

…Днём подступы к отелю по трем мостам через железную дорогу со стороны Гранд-парка охраняли солдаты регулярной армии. Улицу Мичиган, на которую выходит отель своим фасадом, охраняла чикагская полиция.

Солдаты стояли, широко и прочно расставив ноги. Первая шеренга — прижав приклады карабинов к животам и выставив дула вперёд и вверх. Пуленепробиваемые нейлоновые жилеты, каски, противогазные сумки, ножи у пояса. Ещё у пояса — серый металлический баллончик, похожий на консервную банку со свиной тушенкой. На баллончике — красные цифры и одно слово: riot — восстание. Это гранаты со слезоточивым газом и с газом, который называется «мэйс», — от него нестерпимо жжет кожу.

За спинами солдат — «джипы» с военной полицией. На тротуаре — пулемёты.

Перед солдатами — молодые парни и девушки. Протягивали ладони:

— У нас нет оружия. Мы пришли не драться. Просто мы не хотим войны во Вьетнаме. И хотим, чтобы делегаты знали об этом.

Солдаты жевали резинки, смотрели куда-то в сторону, чтоб не видеть глаз собеседников, неловко крутили головами на длинных юношеских шеях.

Среди них не все, далеко не все были равнодушными исполнителями приказа. Сорок три солдата из форта Худ отказались лететь в Чикаго. 43 из 6 тысяч — не так много, но и не мало. И ведь это тот самый Худ, в котором сидели в тюрьме три американских солдата, отказавшиеся ехать во Вьетнам.