Пролог (часть 2)
Шрифт:
— Баста! — вдруг громко сказали с дивана в углу, и на середину круга вышла другая женщина. Я узнал свою давешнюю знакомую Жанет Андерс, специалистку по секретарско-сексуальным проблемам. — Баста! — повторила она, лицо ее стало красным. — Я не знаю, театр это или нет, но я протестую. Здесь собрались порядочные люди. С положением. И я не желаю, чтобы нас тут поносили никому не известные людишки.
— Ну вот, — сказала первая женщина, усмехнувшись. — Теперь всё в порядке. Спасибо.
И она поклонилась.
Гости зааплодировали. Сначала нерешительно. Потом громче,
— Но я не актриса, — сказала Андерс растерянно. — Я действительно протестую.
Гости хлопали. На середину зала пробирался несколько взволнованный хозяин.
Питер толкнул меня в бок:
— Чёрт, я уже не разберу, где театр, а где…
— Друзья… — сказал хозяин мягко и растопырил руки между двумя женщинами, как судья на ринге, который разводит разгоряченных бойцов. — Друзья мои! Я думаю, мы должны поблагодарить актёров за прелестную шутку, которую они с нами сыграли. Эти талантливые молодые люди — труппа «Уличного театра». Они существуют на пожертвования нашего фонда.
Раздались аплодисменты.
— Я пригласил их на нашу вечеринку, чтобы познакомить вас с их творчеством. — Он повернулся к актёрам: — Вы были великолепны. Благодарю вас, мои дорогие!
— И снова обратился к залу:
— А теперь прошу в столовую и палевую гостиную. Там вы сможете немножко подкрепиться…
Гости потянулись из зала в столовую, где за длинным столом с белоснежной скатертью четыре человека в смокингах готовили на четырех спиртовках в присутствии гостей простецкие омлеты с шампиньонами. Гости выстраивались в очередь.
В зале хозяин утешал Жанет Андерс:
— Дорогая, но ведь это была шутка. Я, правда, просил, чтобы они сыграли что-нибудь насчёт расизма. Но они, как видите, решили иначе. Актеры! Что с них взять? Разве можно, дорогая, обижаться на актёров?
Ещё через час, когда гости съели свои омлеты с шампиньонами, пришло время расходиться. Хозяин и хозяйка провожали гостей у выхода.
Чмок-чмок.
— Очаровательная «party».
— Разве не великолепно?
Чмок-чмок.
— А эта шутка актёров просто прелесть.
Чмок-чмок.
— Не правда ли?
— Удовольствие было видеть вас
— Удовольствие было видеть вас.
Чмок-чмок.
На другой день я, понятно, встретился с тем длинным усатым парнем из «Уличного театра» (девушку мне разыскать не удалось: сразу после выступления она уехала). Он оказался руководителем труппы. В ней — пятеро молодых ребят и одна девушка. Начинающие актёры. Каждый где-нибудь работает или ищет работу. «Уличный театр» — это их гражданский долг, это — в свободное время. Как ясно из названия — играют на улицах, на станциях метро, в парковых аллеях. Метод — вовлечь в действо зрителей: прохожих, пассажиров поезда, рабочих на стройке во время отдыха. Главная тема их выступлений — расизм, война во Вьетнаме. Сценарии пишут сами. Очень много, конечно, импровизируют.
— Вас действительно пригласили, чтобы вы «сыграли» что-нибудь о расизме? — спросил я.
— Да. Но мы решили поговорить
— Вы не боитесь, Джон, что вас перестанут финансировать после того, что вы натворили?
Он усмехнулся:
— Финансирование грошовое. На эти деньги мы можем только снять конуру для репетиций. Но они не перестанут. Перестать — значит признать, что мы сказали правду. Они делают хитрее. Они не принимают это на свой счёт. Они аплодируют. Это, мол, о других. Умные, бестии. И нервы крепкие. Осечка у них вышла только с той стервой. Остальных не пробьёшь.
— Вы надеялись?
Он махнул рукой:
— Нет. Скорее для собственного самообразования. Интересно было, как они станут реагировать. Мы работали в разных аудиториях. Встречали сочувствие, ненависть, редко — равнодушие. Среди таких, — Джон вздёрнул лицо куда-то к верхушкам небоскребов, — мы выступали впервые. И встретили что-то совсем новое. Мы ещё не разобрались — что. Но что-то очень упругое, растягивающееся, как резина…
Глава двенадцатая
ДЕКАБРЬ
Похождения виолончели
Человек, лицо которого было сжато седыми баками, похожими на стальные японские мечи, коими волевые самураи делают харакири, объявил:
— Леди и джентльмены, я хочу представить вам сегодня молодой талант, который предъявляет музыке более высокие требования, чем предъявляем мы. Прошу тепло встретить виолончелистку мисс Шарлотту Мурмэн.
Леди и джентльмены — их было не больше двух десятков в этой большой, богато обставленной квартире, занимающей почти весь этаж в доме на Пятой авеню, — вежливо зааплодировали.
Но требовательный талант появился не сразу. Вначале в комнату вкатили обширную платформу на бесшумных колесиках. На ней я разглядел пюпитр с нотами, стул, а также следующие предметы: электроплитку, сковородку, несколько яиц в деревянной плошке, нож, велосипедную грушу-гудок, тарелки фаянсовые, молоток с деревянной ручкой, два ведра жестяных, несколько бутылок с кока-колой, кусок оконного стекла средней толщины на подставке, магнитофон, мужские штаны серые полушерстяные (с виду) на вешалке, два динамика производства неизвестной фирмы, клубки проводов среднего диаметра и прочую хозяйственную мелочь, которую я в данном перечислении опускаю. Имущество такого разнообразия и количества обычно остается после, пожара небольшой бруклинской продуктово-хозяйственной лавки и вывозится с пепелища на одноколесной тачке друзьями и родственниками погорельцев под плач и стенания последних.
Затем служители вынесли виолончель, которую поставили рядом со стулом. И только тогда появилась сама мисс Шарлотта Мурмэн, женщина лет двадцати пяти в длинном чёрном платье.
Она остановилась возле платформы; и ей снова похлопали. Мисс села на стул среди своего странного имущества, не очень вязавшегося с обстановкой респектабельной квартиры и вечерними костюмами гостей, проверила контакты проводов, раскрыла ноты на пюпитре и принялась настраивать, инструмент.
Человек с самурайскими мечами на щеках сказал: