Пролог
Шрифт:
Заходили на мертвеца справа, чтобы быстро убежать. Когда мы к нему уже почти совсем приблизились, он пошевелил ногой.
Я сразу развернулся, но Хвост зашептал, что это такие конвульсии, жизнь еще не совсем его покинула. Но когда мертвец открыл глаза, я уже понял, что это совсем не конвульсии. Мертвец оказался немножечко живым.
Хвост тут же побежал, а я околел. Вдруг такой страх навалился, что не бежалось совсем.
Мертвец почувствовал муравьев на щеке, смахнул их, обругал
Он был в очках. Только не в увеличительных, как, например, у старосты Николая, а в зеленых, чтобы солнце глаза не натирало.
— Ты что, солевар? — спросил вдруг путник.
Я сначала удивился, но сразу понял, что ничего удивительного тут нет — солевара легко опознать по съеденным ногтям и просоленному лицу. Но слишком уж он быстро меня узнал, только посмотрел, и сразу сделал правильные выводы.
Тут мне в голову прилетела шишка, запущенная Хвостовым, я очнулся и побежал, и Хвост тоже побежал, а остановились мы только на берегу реки у мостика.
— Ты что, не понял, кто это был? — спросил Хвост, дыша.
— А что тут понимать? Бродяга. Игольник, наверное. А может, пуговичник. Или точильщик. Идет в Кологрив на ярмарку, вот и все.
Хвост только рассмеялся.
— Пуговичник… — усмехнулся он. — Точильщик. Еще скажи фуфлыжник.
— Может и фуфлыжник, кто его разберет?
На фуфлыжника незнакомец, кстати, вполне походил. Скоро в Кологриве осенняя ярмарка, фуфлыжники ярмарки любят, собираются со всех сторон. Некоторые на самом деле фуфлыги пекут, а обычно так просто послоняться собираются.
— А пузырек? — спросил Хвост. — Разве ты не увидел у него на шее пузырек?
Я пузырек совсем не заметил. Вернее, заметил, но подумал, что это не пузырек, а волкобой. Запасной волкобой. Один за пояс заткнут, а другой на шее болтается. Волкобои часто в волках застревают, и тут надо ловко ножом застрявший срезать — и на рукоять запасной намотать.
— Но это не пузырек, — прошептал Хвостов, — это…
Хвост огляделся, проверяя — нет ли тут поблизости кого ненужного.
— Это чернильница, — сообщил Хвостов.
— Чернильница? — не понял я. — Зачем пуговичнику чернильница?
— Так это не пуговичник вовсе, — еле слышно сказал Хвостов. — Это грамотей!
Грамотей.
— Точно говорю — грамотей, — повторил Хвост. — На шее чернильница. Глаза красные, как у кровопийцы. Костыль…
— А костыль-то при чем? — не понял я.
— Грамотеи всю жизнь за столом сидят, — объяснил он. — От этого ноги искривляются — вот они и с костылями. Грамотей-грамотей, точно говорю. Носитель культуры.
— Что?
— Что-что, носитель. Культура, знаешь, что такое?
Сказал Хвост с превосходством. Его отец несколько раз был в
— Культура — это дело, — сказал Хвост. — Помнишь, гусельник приходил? Как забряцает на гуслях, так все бабы ревут, как белухи. Во тебе культура! А грамотей гусельника куда как завиднее.
— Ладно, грамотей так грамотей, — согласился я. — Хотя и зачем нам грамотей?
— Как зачем, понятно же! Ты вспомни, как позапрошлым летом было? Как время овес убирать — так сразу и дождь. Овес и пожух. Все лето овес спеет-спеет, а потом дождь, как это?
Я вспомнил. Правда ведь, по делу говорит Хвост, в позапрошлом году дождь не останавливался. Все в склизь размокло, овес и пожух, и погнил, а тот, что не сгнил, медведи съели.
— И в прошлом году хлябалось, — напомнил Хвост. — Еще сильнее. Как пошло лить, так только с морозами и остановилось. Ни толокна, ни отрубей. А?
— Мало ли погода какая? — сказал я. — Такое вот невезенье… В других местах тоже погода шалит. Может, ведьма…
— Какая еще ведьма? Ведьмы там, далеко, на болотах, чего ей у нас делать?
Я не знал. Но погода плохая. Дожди. И овес да, гниет.
— Николай уже давно хотел грамотея вызвать, — сообщил Хвост. — А грамотей как пропишет — так и будет, все знают. Только мало их осталось совсем, отец говорит, что он только одного и видел за всю жизнь, когда в Кологриве был. Это ведьма в каждой берлоге сидит, а грамотей на дороге не часто валяется.
Про грамотеев я, конечно, слышал. Были раньше такие, умели не только читать, но и писать. И не просто писать, а вроде как даже прописывать. И ходили эти грамотеи по миру, по дорогам и местечкам, по большим селам, по заимкам разным, а если кому надо было что прописать — то и прописывали. Кому удачу в охоте, кому грибы чтобы подземные искались, кому пчел в правильную сторону надоумить, мало ли? Но потом как-то извелись, грамотеи в смысле. Не совсем под корень, но стало их немного, так что люди уже и сомневались даже — есть ли они вовсе.
Я тоже сомневался.
— Грамотей-грамотей, — заверил Хвост. — Брат мне говорил, что грамотей через неделю придет, а он уже, оказывается, здесь.
— А что в деревню не идет?
— Не знаю. Присматривается.
— Это как?
— Мертвым прикинулся, сидит, смотрит, как тут дела. Ладно, пусть сидит, пойдем черемшу собирать.
И мы отправились собирать черемшу на Зыбкий Берег.
Вернулись в деревню уже совсем к вечеру. Хвост побежал к себе, а я к себе, на край. Черемши набрал много, пестер с верхом, а пестер с меня самого ростом, еле дотащил.