Промышленникъ
Шрифт:
– Что-то он про детей своих не вспоминал, когда между ног сироты безответной пристраивался!..
Глава семьи неожиданно даже для себя поперхнулся, вспомнив, что кроме него и дядьки в доме есть еще дочь и жена. Причем последняя наверняка все прекрасно слышит, а первая, очень даже вероятно, подслушивает. Тяжелое молчание разбавилось резким звяканьем – Осип, не добившийся ни малейшего понимания от племяша, резко отодвинул пустую стопку. Встал, еще раз перекрестился на иконы, завершая тем самым свой визит, и перешагнул лавку.
– Дядька, да подожди ты!
Савватей
– Ты ж мне вместо отца…
Такое заявление сработало лучше любого тормоза, и дальше хозяин дома говорил без спешки, все больше и больше понижая голос:
– …а говорим, прямо как чужие. Вот давай я тебе все сейчас обскажу, как есть, а ты меня с этим Ванькой и рассудишь. И вот тебе крест – как скажешь, так и сделаю.
Через минуту уровень настойки в бутыли очередной раз понизился, а вот картошку оба родственника дружно проигнорировали.
– Значит так. Ванька твой подрядился возить в школу муку и прочие съестные припасы. В городском лабазе взял, в лабаз при школе сдал – все просто. Дальше смотрим. Остатние пять разов он приезжал сильно навеселе…
– Так может, он на свои кровные? А? По зимнему времени как не погреться в пути? Обычное дело!
Малость захмелевший Савва медленно, со значением покачал пальцем из стороны в сторону и продолжил, как будто его и не перебивали:
– И хлебушка была недостача. Малая. Как раз на четвертинку казенки. А? Молчишь? Ну тогда опять дальше смотрим. Кто девкам в школе проходу не дает, за задницы их щипает, похабень всякую говорит? А когда его по-хорошему предупредили, чтобы не дурковал, кто еще и сказал, что он у меня в сродственниках ходит и я им всем там покажу? Ванька сказал.
Дядька сидел, нахохлившись, и внимательно слушал. Не так ему все описывали, совсем не так!
– Раз предупредили, два предупредили… А за третий раз пусть благодарит, что в живых остался. Сторожа при школе мне никак не подчиняются, над ними мой бывший унтер начальствует. Ему что человека прибить, что чихнуть – невелика разница. Выше него же – только благодетель наш, Александр Яковлевич. А как он за своих стоит, я тебе как-то уже рассказывал.
– И что, дура эта малахольная, тоже – его?
– Как договор подписала, так его и стала, со всеми потрохами. И не такая уж и дура, нормальная девка, на язык только бойкая слишком – через то и пострадала.
Осип посидел, угрюмо осмысливая рассказ, и вздохнул, признавая справедливость племянника:
– Твоя правда, Саввушка. Это… Ваньке совсем ничего не полагается? Нет, ну понятно, что надо наказать – так вычел бы, что полагается, а остатнее – ему. Как?
– Вычел?.. Хм! А что, это можно. Только давай-ка вместе посчитаем, а то вдруг что упущу…
Хозяин ненадолго покинул гостя – только для того, чтобы вернуться за стол с помятым листком бумаги в руках и новенькими счетами, еще не успевшими потемнеть и засалиться от частного использования.
– За месяц ему положено двенадцать рублев да трешка на корм для лошади.
Щелк,
– Итого, значит, пятнадцать рубликов вынь да положь. Правильно, дядя? А вот и неправильно! Меня за такого работничка взяли и оштрафовали, да на двести рублей! Вот и письмецо с этой радостной вестью – возьми, ты ведь грамотен?
Щелк, щелк, щелк!
– Сто восемьдесят пять целковых с меня как с гуся вода. Как?
Поздний гость опять вздохнул и промолчал – такой довод крыть было нечем.
– Вот так-то, дядя. А вы там, поди, думаете – не жизнь у меня, а малина. Сало ем, медом заедаю, а? Эх!
Бутылка опять оказалась в руках у хозяина, наполняя стопки почти до краев. Стопки опустели, мужчины помолчали.
– Говорят, ты в город собрался переезжать?
– Подумываю. Сам знаешь, сколько мне ездить приходится, бывает, и по неделе своих не вижу. А Марыся у меня… поди, знаешь?
– А как же! Бабы уже всем в селе донесли, что она на сносях. Помогло, значит, паломничество по святым местам?
Гость и хозяин дружно перекрестились, причем один вспоминал, сколько денег пришлось отвалить врачам да на лекарства, а второй молча завидовал. Ему побывать в Троице-Сергиевой лавре можно было только в мечтах – а как хотелось!
– Ладно, пойду я.
– Обожди еще немного, дядя. Вот.
Савватей порылся в кармане и отсчитал из мятого вороха ассигнаций засаленную десятку и пятерку вполне приличного вида.
– Видеть его больше не хочу, так и передай.
– Спаси тя Бог, Саввушка.
Оставшись в одиночестве, сельский богатей и меценат бездумно покатал в руке стопку, затем посмотрел на ополовиненную бутыль и равнодушно отвернулся. Подошел к белеющему в сумраке избы конверту и тут же встрепенулся, заметив приметный вензель. Не успел он с хрустом вскрыть толстенную обертку, подкрутить фитиль в керосинке и вчитаться, как неслышной тенью подошла Марыся, тут же положив узкую и прохладную ладонь ему на лоб. Легонько улыбнулась, наблюдая за тем, как неслышно шевелятся губы мужа, дождалась, пока письмо будет отложено в сторону, и вопросительно уставилась в глаза благоверного. Встревожилась непонятно отчего и нерешительно спросила:
– Что-то плохое?
– А? Нет. Уля спит?
– Только легла.
Савватей помолчал, поглядел в темень за окошком, наткнулся на тоскливые глаза кота Васьки, навечно отлученного от теплого дома и мисок со сметаной (зато оставшегося в живых, а мышей в подполе всегда хватало), и едва удержался от того, чтобы не запустить в наглую морду чем-нибудь увесистым. Ишь, на жалость давит, нечисть хвостатая! Вздохнул, положил руку на письмо и тихо сказал:
– Александр Яковлевич пишет, что договорился о хорошем пансионе для Ульянки. Через год или даже раньше. А пока надобно ее к поступлению готовить, науки всякие преподать, рисование, танцы. Жить будет у него в Сестрорецке, обучаться на дому, вместе с дочками его управляющих – привыкать, значит, к господскому обхождению и обществу. Вот так, жена. Будет наша Уля настоящей барышней…