Пропасть
Шрифт:
— А если это и есть правда? — со скорбью возразил призрак.
Но со странным жестоким облегчением Камский увидел, что призрак бледнеет, и сквозь него уже виднеется спинка кожаного кресла.
— Ага, ты исчезаешь, ты не выдерживаешь здоровой мысли! — сказал он,
— Нет, я ухожу, потому что бессилен бороться с твоим неверием… Я не могу… Я теперь вижу, что он был прав, что…
Камский сделал усилие, чтобы стряхнуть тяжелый туман, надвигающийся на глаза и мозг.
— …что если и мертвые встанут из гробов — не поверят…
Произнес ли это тихий голос, или подсказала собственная смятенная мысль, но в комнате никого не было, и только мокрый лоб и томительная дрожь во всем теле говорили о только что пережитом страшном потрясении.
В эту же ночь Камский проснулся от странного ощущения: он вдруг почувствовал, что с ним происходит что-то особенное. Было темно и ничего не видно, но Камский ощутил, что руки и ноги его приняли огромные размеры. Пальцы рук лежали на простыне толстые, как бревна, ноги стягивали одеяло, как две горы, внезапно поднявшиеся на кровати.
«Новый припадок! — подумал Камский и вдруг почувствовал страшное облегчение. — Если я теперь галлюцинирую, то, значит, и то было такой же галлюцинацией».
Голова его горела. Он встал и, с трудом шаря огромными руками и переступая горообразными ногами, качаясь и страдая, зажег свечу, оделся и вышел из квартиры, повинуясь неодолимому влечению, на воздух.
Глубокая
И оттого темная пустота вверху казалась населенной странно-огромной жизнью, и в то же время все было пусто, мертво и нигде на необъятном просторе неба и земли не было ничего, кроме пустоты и мрака.
Камский шел, глядя вверх, чувствовал себя придавленным к земле тяжелым и неизмеримо малым.
Через три дня он уехал в Крым. Галлюцинации не повторялись. Только однажды, выйдя на балкон дачи, с которого виднелось голубое и нежное, как дымка, море, вершины темных кипарисов и белый, похожий на крыло птицы, парус, он вдруг почувствовал знакомое странное волнение. Чутко забилось сердце в совершенно неподвижном теле. Но яркий свет солнца освещал по-прежнему только радостное море, кипарисы и парус. С моря потянул влажный ветер и приветливо залепетал краями парусиновой маркизы. Больше Камский никогда ничего не видел и, чувствуя себя совершенно здоровым, вернулся в Петербург к прежней работе.