Пророк
Шрифт:
Плиты за три столетия отполировались монашескими и солдатскими ногами до блеска. Стены, выложенные из красного, хорошо обожженного кирпича, не устояли натиску томящихся среди них людей – каждый кирпич украшала надпись: фамилии, имена, даты, царапины, зарубки, обращения к Богу, к командирам, к дьяволу, к товарищам, подругам, братьям, сестрам, к интимным частям тела – в общем, к чему угодно.
Леонард, поддавшись соблазну, кусочком камешка величиной с ноготь оставил о себе память на стене скорби и плача: «Я невиновен. Леонард Новицкий».
Он метался по камере – шесть шагов в длину и три в ширину.
– Приведите священника, – подбегая к двери и барабаня в нее, кричал Леонард Новицкий. – Я хочу видеть, слышать его! Приведите!
Я не убивал!
Ему казалось, что все про него забыли и он сдохнет в каменном мешке. Леонард пытался вспомнить молитву, но не мог вспомнить ничего, кроме «Господи, помилуй! Аминь».
Равномерное движение узника нарушил писк, пронзительный и тонкий. Леонард замер на месте с занесенной для шага ногой. Акустика кельи была такой, что Леонард не сразу понял, откуда исходит звук. Он отдавался эхом, превращаясь в хор. Казалось, что тонкие иголки пронзают воспаленный мозг заключенного изнутри: «То ли дверь скрипнула, то ли птицы запели, то ли у меня крыша поехала… Может, в самом деле, это я стрелял в спецназовца? Ну нет, быть не может, я человек гуманный, даже ребенка не обижу… – тут гомосексуалист вспомнил несовершеннолетних, совращенных им, правда, по обоюдному согласию, за последние пять лет. – Это кара Божья», – решил он и опять услышал пронзительный писк.
Леонард медленно поднял голову. Прямо на окне сидела, потирая лапки, огромная грязно-бурая крыса. Ее чешуйчатый лысый хвост безобразным шнурком свисал с оконного откоса в камеру. Хвост был такой длины, что до него можно было дотянуться рукой и дернуть, как за цепочку сливного бочка унитаза.
Отъявленный гомосексуалист Леонард Новицкий в душе, наверное, все-таки был женщиной, мужское тело досталось ему по недоразумению.
Поэтому он панически боялся всякой нечисти – змей, жаб, пауков и, уж конечно, мышей и крыс"
Так, с поднятой головой и открытым ртом, в котором еще кровоточили провалы, оставшиеся от выбитых спецназовцами зубов, он простоял минут пять, глядя на то, как животное потирает передние лапки, словно предчувствуя скорую гибель узника – его либо вздернут на виселицу, либо здесь же, в страшных казематах монастыря, ему отрубят на плахе голову.
«Чем бросить в эту мерзкую тварь?»
В камере ничего «метательного» не было, только тяжелая параша.
«Сгинь, нечисть, пропади!»
Крыса еще раз пискнула, после чего произошла перемена в ее поведении. Она оскалила зубы, ощетинилась. Крыса была очень крупная, даже по монастырским меркам. Ракетчики, увидев такую «животень», сказали бы, не задумываясь:
«Бройлер первой категории!» Крыса встала на задние лапы и абсолютно по-человечески потянулась, продемонстрировав грязный живот, сладко зевнула и уже по-кошачьи поскребла когтями серую штукатурку верхнего откоса.
«Ну и громадина!» – Леонард взвизгнул.
Крыса взвизгнула в ответ еще громче. Леонард повторил. Крыса, как бы издеваясь, ответила и села, свесив морду вниз, словно собиралась прыгнуть. Но не такой она была дурой – наверх по стене не вскарабкаешься.
Взгляд Леонарда пополз по полу и замер на грязных башмаках без шнурков.
Огромная крыса сидела, поблескивая бусинками глаз, и, издеваясь, скалила пасть. Если бы спецназовцы не избили Леонарда так сильно, бросок, возможно, оказался бы метким – башмак угодил бы прямо в нос крысе. Но плечо болело, бросок оказался неверным. Башмак грохнул в стенку. Крыса даже глазом не моргнула.
Она продолжала скалиться, затем сделала странное движение передними лапками, словно аплодировала.
У Леонарда на глазах выступили слезы. Они потекли по небритым щекам, он почувствовал себя совершенно несчастным. «Все меня забыли, все меня бросили, как будто я какой-то маньяк, садист, как будто я детей резал, женщин насиловал…»
Тут в гулких коридорах послышался шум, железное окошко со скрипом открылось, и Леонард увидел лицо часового.
– Чего визжишь? – часовой показал Леонарду язык – розовый и длинный.
Крыса продолжала невозмутимо сидеть. Загремел ключ, загрохотали засовы, дверь распахнулась. В низком дверном проеме стоял следователь Камнев и смотрел на Леонарда.
– Без священника показаний давать не буду.
– Ну вот, как я и обещал… – офицер умел говорить обтекаемо, – привел того, кого вы просили.
В камеру вошел высокий бородатый мужчина в черном. Леонард несколько раз моргнул, бросился к нему, опустился на колени.
– Святой отец! – воскликнул он.
Следователь закрыл за собой дверь. Окошко в металлической двери осталось распахнутым.
В том, что перед ним священнослужитель, Леонарда убедил труднообъяснимый с позиций материализма факт: наглая крыса исчезла, словно ее и не существовало в природе. Так исчезает нечисть, оставляя после себя запах серы.
– Вы, наверное, курите, – протягивая пачку дорогих сигарет, произнес Холмогоров.
– Да, курю. Здесь закуришь!
Холмогоров щелкнул зажигалкой и поднес трепетный огонек к разбитому лицу коммерсанта.
Леонарду показалось, что священник держит в руках свечу, и в камере запахло воском.
– А вы?
– Нет.
– Святой отец, я ни в чем не виноват, я никого не убивал, поверьте мне, скажите этим людям, что Леонард Новицкий невиновен…
– Я знаю, что вы невиновны.
– Тогда почему они меня держат в камере?
За что меня били?
– Вы человек здравомыслящий, можете рассудить сами. Кого им еще держать взаперти?
Хватают всегда крайнего. Вы не такой, как все, – осторожно заметил Холмогоров, – у вас нашли снайперскую винтовку. Сейчас они ослеплены страхом и ненавистью. Они поскорее хотят покончить с собственным страхом. Вот поэтому вы оказались здесь.
– Но ведь настоящий убийца на свободе?
– Их в этом пока убедить невозможно. Поверьте, Леонард, вскоре все изменится.
– А если снайпер больше никого не убьет, тогда меня здесь сгноят? Следователь сказал, что мне светит пожизненный срок. Но со мной обойдутся еще хуже. Знаете, как поступают в тюрьме с людьми с нетрадиционной сексуальной ориентацией…