Пророки
Шрифт:
– Я просто говорю о том, что, возможно, тебе захочется держаться от всего этого подальше. Оставить всю работу полиции.
– Но мы так близки к разгадке, – возразила Эви. – Мы его обязательно найдем.
Она хотела сказать Маллою, против кого на самом деле они выступают, но это было невозможно. Как они могли признаться в том, что разыскивают призрака? Он посадит их под вечную стражу.
– Уилл, повторяю еще раз как друг, ты отстранен. Возвращайся к преподаванию. Я попробую справиться сам.
Уилл расправил плечи.
– А что, если я скажу «нет»?
– Тогда ты остаешься предоставленным самому себе. Я уже не смогу тебя защитить. – Маллой надел шляпу. – Фитц, не делай глупостей. Нужно
– И мы действительно отступим? – спросила Эви после того, как детектив ушел.
– Ни за что в жизни.
Вечером они с Джерихо и Сэмом собрались вчетвером за столом в библиотеке.
– Девятое жертвоприношение, Разрушение Золотого Тельца, – сказала Эви. Она выругалась про себя. – Он где-то в городе, готов нанести следующий удар, а мы понятия не имеем, каков его план.
Она сжала голову руками.
– Не позволяй панике брать верх над здравым смыслом, Эви. Думай. Золотой Телец… – Уилл принялся крутить колесико зажигалки, гася искры свободной ладонью.
– Золото. Деньги, жадность. Уолл-стрит. Банкир или брокер? – предположил Джерихо.
– Золотой дворец в китайском квартале? – уныло предложил Сэм. У него был усталый голос.
– В Библии подразумевается настоящий золотой теленок. Но мы не можем быть уверены в том, что гримуар полностью ориентируется на Библию. Книга Братии – стилизация, сборная солянка, понимаете? – напомнил Уилл.
– Нам придется торчать здесь всю ночь. – Эви тяжело вздохнула.
– Думаю, ночи у нас нет, – ответил Джерихо.
– Вы не ели, – вдруг сказал Уилл. Эви поняла, что он сам проголодался, иначе бы он ничего не сказал. – Я схожу в кулинарию Вольфа на Бродвее, возьму сандвичей с копченой говядиной. Продолжайте работать, я быстро.
– Дай-ка сюда, – сказала Эви и забрала у Джерихо Библию. С того вечера, как Эви призналась, что она – Пророк, они перекинулись лишь парой слов. Ее очень задела реакция Джерихо. Она принялась перечитывать фрагмент Библии снова и снова. У нее в голове вертелась какая-то зацепка, но Эви никак не могла за нее ухватиться.
– Поклонение ложным богам. Поклонение ложным богам… – Отгадка уже складывалась в ее голове. – А как его имя… – Она замолчала и принялась энергично листать Библию, нашла нужное место и подчеркнула его пальцем. – Баал, – произнесла она. – Поклонение Баалу. О Боже…
– В чем дело, куколка? – спросил Сэм.
– Я знаю, где произойдет следующее преступление, – объявила Эви, хватая шляпу и пальто.
– Куда мы направляемся?
– В театр «Глобус»! – воскликнула Эви.
– А что в «Глобусе»? – недоумевал Джерихо.
– Шоу Зигфелда, – сказал Сэм и поспешил за Эви.
Глава 48
Маленькая Бетти Сью Боуэрс
Тета сидела в гримерке перед зеркалом и снимала макияж с помощью кольдкрема. Зеркала были завешаны шарфами и боа. Костюмер уже убрала сценические костюмы – девушки выскакивали из них с умопомрачительной скоростью, спеша к своим воздыхателям, поклонникам или бойфрендам-маклерам. Театр опустел, и Тета осталась в одиночестве. Ей всегда нравилась атмосфера пустого театра.
Тете было шесть, когда она впервые выступила в Пеории, штат Иллинойс, как маленькая Бетти Сью Боуэрс. На ней было трогательное пышное платье с передником цветов американского флага и серебряные блестящие туфли для чечетки. Она танцевала и пела «Боже, благослови Америку», а властная мачеха стояла за кулисами и проговаривала каждое слово песни. Зрители были очарованы и звали ее «Кудрявая шалунья» и «Куколка Бетти». Скоро она выступала по контракту с сетью «Орфеум» по всему Среднему Западу. Тета ненавидела водевиль, нудную работу, продуваемые сквозняком каморки за сценой, истекающих слюной «дядюшек», которые просили
Когда Тете исполнилось четырнадцать, стало очевидно, что она больше не может быть «Кудрявой шалуньей». Она обзавелась женственной фигурой, длинными умопомрачительными ногами и пухлыми, чувственными губами. Тета больше не могла играть милую девочку, но была слишком юна для более двусмысленных и откровенных ролей. Она рисковала остаться без работы. Они подписали месячный контракт в мюзик-холле Канзаса, когда Тета познакомилась с красивым продавцом газировки по имени Рой. Она бежала с ним пару недель спустя. Это оказалось даже большей ошибкой, чем жизнь с миссис Боуэрс. Сначала ей казалось, что Рой ее защищает. Но вскоре он стал просто одержимым и пытался контролировать все: что она надевает, куда идет и с кем видится. Как-то раз он запер ее в ванной на целую ночь, перед тем как уйти гулять с друзьями. Тета взломала замок шпилькой, вылезла из окна второго этажа и сбежала. Рою это не понравилось. Ему это очень не понравилось.
На следующее утро, сверкая свежим синяком под глазом и разбитой губой, Тета попыталась вернуться домой. Она стояла на крыльце пансиона со своим маленьким тканым чемоданчиком в руках. От слез больно щипало раненый рот.
– Мама, пожалуйста! Прости меня, – взмолилась она.
– Ты заварила эту кашу, Бетти Сью, тебе ее и расхлебывать, – Миссис Боуэрс захлопнула дверь у нее перед носом.
Тета попыталась быть такой, какой должна быть хорошая жена, но Рой выходил из себя по любому поводу. Чулки сидели на ней косо. Тосты были пересушены. Ее длинные волосы, густые, как ворс у щетки, не лежали, как у порядочной леди, и делали ее похожей на «дикую индейскую скво». В доме было недостаточно чисто. Если ей не удавалось достать лучшего куска в лавке мясника, она была плохой хозяйкой. А если Тета приносила хороший стейк – что ж, значит, она флиртовала с продавцом. Шлепок мачехиной расчески был ничем по сравнению с тяжелой рукой Роя. Хуже всего приходилось ночью. Сжав зубы до такой степени, что скулы немели, она смотрела в потолок и ждала, пока все кончится. Как-то раз она попыталась получить роль в мюзик-холле, но Рой ей запретил. В моду стали входить кино, театры, и мюзик-холлы стали переоборудовать для кинопоказов. Дни водевилей пришли к концу. Иногда, когда Рой пропадал на работе, жар от столовой на нижнем этаже раскалял пол квартиры и весь воздух пропитывался послеполуденным солнцем, Тета раздевалась до комбинации, скатывала в сторону ковры и танцевала под звуки радио, представляя себя знаменитой танцовщицей Жозефиной Бейкер на сцене кабаре «Фоли-Бержер». Силу ее фантазий питало не слепое вожделение и изменчивая любовь публики. Скорее, это было чувство абсолютной свободы. Она танцевала, потому что могла это делать, потому что любила это делать и потому, что ее никто не принуждал.
– Как ты можешь обращаться вот так со мной? – пела она своим хрипловатым голосом, одной рукой держась за изящный изгиб талии, а другую протягивая вверх, будто пытаясь достать звезду с неба или проделать в нем дыру и сбежать из ненавистного мира. Стоял душный, жаркий день в прерии, и Тета полностью растворилась в танце, подпевая радио (обращайся со мной нормально или оставь в покое) и с наслаждением двигаясь, ощущая себя хозяйкой собственного тела – ее рук и ног, ее бедер – ее, и только ее, – и потому не услышала поворота ключа Роя в замке.