Прорыв

Свирский Григорий Цезаревич

Эти сразу учуяли и, сам видишь, как с цепи сорвались. Вот здесь, скажу тебе напрямки, в этой вонючей националистической жиже и вызревает еврейская эсэсовщина. Скидавай штаны! Жена, видите ли, русская. Не поедет в Израиль. Интернационал полицаев! В дурном сне приснись мне такое, не поверил бы... Эти штаны ему боком выйдут, могильщику!
– - Он долго ругался, не расслышал сразу моего вопроса.

– - Царапина под ухом? Постигли, суки болотные, -- не они меня, так я их... Ворвался как-то длиннорукий Мишастик, муж Веронички, мальчишка, на десять лет ее моложе, и трах в меня из чешского ружьишка. Ходят с таким ружьишком по городу... Сам ходил? Я Мишастика, конечно, узлом связал, вызвал Вероничку. Оказалось, получил Мишастик

по почте фотографию. Вероничка, в чем мать родила. И я, как есть, еврей без сомнения... Взял я лупу, а оно и без лупы видать, что фотомонтаж. Тени от фигур разные, и по плотности, и по направлению. Кто-то хотел его длинными руками... Кто, да кто? Живой человек, Гриша, всем помеха! Политика тут или цена на арматуру, семиты иль антисемиты, советские, антисоветские. На розыск полжизни угробишь! Ну, узнаю я цвет говна, в котором хотят утопить. И что? Я дальтоник, мне это без разницы... Правда, Могилу постращал по телефону, такой случай, как не постращать! Ну, это так, семечки. Вероничка ушла из дела. Послушала своего вольного стрелка. Убийца ведь, потрох! Ничего подобного! Оба ревут, обнимаются. Ну, какая баба!.. К чему я это говорю? А к тому, что ничего в этой жизни не поймешь!.. Ведь не шубой привлекал, не золотыми висюльками.., я этого дерьма ей напередовал вагонами, знал -- не клюнет. Не дешевка... Я ей судьбы зеков. Да своих врагов впридачу, а это ей, партийной бабе, слаще меду.
– - Медвежьи плечи его опустились бессильно.
– - Ну, вот, дали год, просидел два, выпустили досрочно... Логика! Фотография только и осталась. Где, думал, еще увижу ее во всей красоте. Да Руфь порвала. Ей не нравится...
– - Дов улыбнулся.

– - Живете-то дружно?

– - Ого! Мне б без нее хана! Учет, контракты, деньги -- все в ее маленьком кулачке. Мое только то, что в заначке оставлю. "Подкожные". Да много ль мне надо! ...Часть доходов перевожу в парижский фонд. На советских зеков. Это она, правда, не сразу поняла. Но-- п о н я л а!-- И он ударил ладонью по рулю.
– - Слушай, поехали в Сдом. Строю там сараюшку... Как, какой Сдом? Про Содом и Гоморру читал? Там и поговорим...Завтра? А сегодня куда?
– - Он повернул ко мне бурое, сожженное солнцем лицо.
– - Сейчас по Малинину-Буренину двенадцать десять. Наум на работе. Мать тоже. Яша, пожалуй, дома. Он вчера дежурил... Что? Он в поликлинике принимает, в засраном Купат Холиме, которого сторонился, как чумы. Грипп лечит. Раз даже молодость вспомнил, скальпелем полоснул... нарыв на пальце. Начнем с Яши?

По совести говоря, первой я бы хотел повидать Геулу. То и дело возвращался к ней в мыслях своих. Тревожился за нее. Как она теперь... с ее болезненной совестливостью, ранимостью, детской чистотой. В любви, правда, логики нет. К тому же подранка, случается, любят больше. Принесет охотник подранка, с руки кормит-поит... Нет, Геулу я бы все равно повидал.

Покосился на Дова, спросил неуверенно о Геуле и Сергее: -- Они, случаем, не развелись?

– - Нет!
– - отрезал Дов таким тоном, который исключал возможность дальнейших расспросов. Края его толстых губ дрогнули. От ярости? От презрения? Представляю себе, как они схватились с Сергеем, когда тот вернулся из Вашингтона. Нет, в это я не должен влезать. Тут Гуры сами разберутся.

– - К Яше, -- наконец ответил я.

По правде говоря, я опасался, что Яша сдал, в депрессии, легко сказать, с полного хода в тупик. А он встретил меня весело, радостно потащил на кухню, к жене, возившейся у плиты.

– - Ры-ыжик, варяжский гость приехал! Доставай коньяк, который я из Парижа привез.

– - Ну-ну, когда будешь членом Кнессета, тогда распоряжайся, -возразила Регина, которая, видно, припасла заветную бутылку для другой цели.

Мне вспомнился давний рассказ Сергея о том, как Яшу выдвигали в Кнессет.

– - ...А глаза, не помеха?
– - осторожно спросил я, когда Яша подробно рассказал мне, как

их, русских избранников, обманули, отбросив от Кнессета за час до объявления результатов.
– - Глаза?
– - Яша расхохотался.
– - Если бы я был слеп, как слепая кишка, меня бы точно посадили князем на Путивле. Парламент слепых -- это же идеал любого правителя. Вот ездила только что в СССР делегация из шести человек. Четверо из них -- члены Кнессета, был даже от Мафдала, кипастый. Один из них объявил, что в СССР антисемитизма нет. Де, сам видел... Я недостаточно слеп, потому и отбросили...

Коньяк оказался действительно королевским. Мы пригубили для почина, пересели на ковровый диван с потертыми японскими подушечками.
– - Все бы ничего, -- продолжал Яша, наливая себе и мне коньяк и поглядев на меня, мол, видишь, сам наливаю.
– - Беда в том, что у нас мудры только бывшие. Скинули с воза Шимона Переса, он тут же заявил, что русская алия нужна для индустриализации страны... А был у власти, что молчал? Ясно -- что... Смыть брандспойтом копеечные лавки и поставить современную индустрию -- год-другой возможна безработица. Избиратель -- безработный! А станет ли он голосовать за правительство перемен?.. Может быть, я ошибаюсь, но израильские руководители думают прежде всего не о стране, а о власти... Удержать скипетр! В этом соль! Обман обусловлен самой структурой руководства. Правде места нет. Как и прежде, в ходу лишь "партийная правда".,.

Яша взял бутылку коньяку, пытался налить, не смог. Отстранил рукой мою помощь. Сказал тихо: -- ...После, гибели второго Храма, евреи ждали своего государства два тысячелетия. Третий храм -- последняя попытка... Не удержимся, начнется такая стремительная ассимиляция, что спустя век от нас останется лишь небольшое племя с развевающимися пейсами.

У меня стало ныть сердце. Я думал о Геуле и Сергее. Поднялся, чтобы спросить у Регины о них. Шепотом спросить, на кухне. Она листала какой-то справочник на иврите, не расслышала, сказала мне нетерпеливо: -- Погоди!

В это время постучал сосед.
– - Включите радио! Быстрей!
– - И тут же сам включил.

– - "Вы не нужны нам!" "Все трудности экономики из-за вас!.." "Это плохой человеческий материал!" Прекратите алию!" - понеслось из репродуктора. Регина прижала в испуге руки к груди.
– - Господи, да что это такое?!

Сосед объяснил, началась передача государственного радио "Все цвета сети", -- аборигены высказываются о русских иммигрантах.

– - Очередная космополитическая кампания?!
– - Вырвалось у меня. Неделю назад, на второй или третий день по приезде в Иерусалим, когда я носился по городу "по старушечьим делам", я увидел странное шествие. По узким улочкам теснилась демонстрация черных евреев. Вначале я подумал, что это очередное шествие негров из Димоны -- иммигрантов из Америки, которые евреями признают только самих себя.

Но нет, те, по обыкновению, картинны, их одежда богата и ярка, сандалии, как у римских патрициев. Это шли люди бедные, почти нищие, в каких-то серых хламидах, в рваных джинсах. Худые, испитые лица бронзовели на закатном солнце злобой, исступлением. Демонстрация, похоже, не была стихийной. С краю, на тротуаре, шествовали редкие полицейские в своих траурных кепи. Полицейские тоже были черными. Марокканцами или иракцами. Над яростной и что-то кричавшей толпой черных колыхались транспаранты.

Я попросил израильтянина, по виду европейца, прочесть мне ивритские тексты, начертанные белой краской. Он перевел торопливо и куда-то исчез, Я не поверил его словам. Остановил студенток. Те прочитали для меня все лозунги и призывы, которые клокотали ненавистью к русским. Впрочем, не только к русским. Несколько картонок, болтавшихся на тощих шеях, проклинали "ашкеназим" На одном из самодельных плакатов, который нес огромный бородатый парень, было начертано острым почти готическим ивритом: "В ы п ь е т е н а ш у к ро в ь!.."