Прорыв
Шрифт:
Вечером, когда мы сидели за родственным пол-литра, он рассказывал неторопливо: -- Вначале они скинут Берия, Лаврентия Палыча, правую руку "Уса"... Объявят его англо-японо-германо-диверсано... А также растлителем малолетних. Затем сойдутся в смертной драчке Маленков и Хрущ. Маленков -умнее, Хрущ -- пройдошистее, хитрее. Тот, кто вознесется живым на небо, отправит на живодерню всех старых кляч, от Молотова до Булганина-Кагановича... Петь гаду Лазарю -- Лазаря. Почему так думаю? Будучи в Промакадемии, со всеми учился. Знаю, как облупленных...
Провожали мы тогда дядю по его "конскому маршруту" с тяжелым сердцем: не случайно отправили его в Ессентуки. Тронулся старик!.. Тут воды, увы, не помогут.
И месяца не прошло с того дня, как побывал дядя у нас -- Всесоюзное
Только расстреляли Берия -- загарцевали на экране телевизоров вперемешку одутловатый неулыба Маленков и Хрущев -- голова колобком... А что пошло потом?!..
Я рассказал Иосифу Гуру о предвещаниях дяди в его первый визит в Москву сразу после "несчастья" (хоть дядя и перебивал меня, не любил, когда его хвалят...). Заключил решительно: -- Иосиф, ехать не надо!
Иосиф Гур, к моему изумлению, засмеялся весело. Похохотав, сказал: -Итак, Гриша, значит, ты веришь в еврейских пророков! Тогда ты должен отправляться с нами.
Дядя Исаак сидел, уставясь невидящими глазами в окно, за которым шуршали троллейбусы. Я никогда не видел его таким несчастным.
– - А народ?
– наконец произнес он.
– - За что ты, Иосиф, наказываешь народ? Если двинутся такие, как ты, кто выиграет? Государственная шпана! Вековые придурки? Иосиф, друг мой, будучи с тобой рядом столько лет, я никогда не поверю, что ты стал ненавидеть Россию.
Лицо Иосифа окаменело. Он, как и Исаак, смотрел невидящими глазами в окно. Но видел -- свое...
– - Исаак, -- наконец засвистел-захрипел он, -- я был с Россией и в окопах, и на тюремных нарах. Я прочувствовал душу народа. Это душа страдальца. Как можно ненавидеть страдальца?!.. Однако... В индейском племени в США один из вождей учил своих соплеменников, как относиться к белым людям. Он говорил: "Их не надо ненавидеть. Их не надо любить. Их не надо замечать. Их нет. Мир видел много чужих цивилизаций, пришельцев. Они приходят и уходят. А мы -- остаемся..."
Это очень глубоко, Исаак. Глубже того, что вождь хотел сказать... Это трудно, каторжно тяжко для меня -- оторвать от России свою собственную жизнь. Отдать Россию русопятам на 228"разграб. Но я это сделаю!.. Что такое западные цивилизации? Проходили эллинские цивилизации, цивилизации Вавилона. К фанатикам-евреям они относились, в лучшем случае, иронически. Как ты... Соломон предупреждал их во притчах своих: "Не утвердит человек себя беззаконием..." Утверждали -- огнем и мечом. И... все прошли. Вс-с-се до единой!.. Вот я вижу, как на моих глазах европейская цивилизация, дапроходит. На волоске висит в Италии, во Франции... Я видел фото, все вековые ценности Италии, скульптуры, руины римских эпох испоганены мелом, углем. Начертаны на всех "серп и молот", "звезда", "серп и молот"... Когда-то малевали кресты. Затем свастику. Теперь серп и молот. Для штурмовиков культурных ценностей нет. Проходит западная демократия. Я вижу ее спину... А ты?! Что ты молчишь, Исаак? Не видишь? Ее что-нибудь интересует, кроме собственного брюха? Бесчувствие -- одна из типичных черт западных демократий. Она, да! проржавела, как старый корабль в затоне. А с чего начинается фашизм, Исаак? Мне ли объяснять тебе! С невнимания к человеку... Марксисты, прогрессисты, нудисты, либералы-обиралы -- суета сует и всяческая суета. Они проходят, а мы, евреи, остаемся. Веря в грядущую справедливость. "Тогда волк будет жить вместе с ягненком и барс лежать вместе с козленком..." Нам до всего есть дело!.. Все цивилизации проходят, -- воскликнул он, и в красных, слезящихся глазах его словно свет вспыхнул.
– - А мы -- остаемся!..
Вечером был день рождения Лии. Пришли дети: Наум, Яша, Сергуня. Прикатила на собственной "Волге" Геула, Гуля, по-домашнему. Когда она вошла в своей клетчатой разлетайке, пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, все повскакали с мест, принялись шутить. К тому же обрадовались, что мужа не привела. Не прижился он тут, Герой замороженный!.. Того не скажи, этого не пробормочи... На Северный полюс зимовщиков повез? Слава Богу!..
Под цокающий говорок
– Израиль?
– - повторил вслед за родителями тощий и длинный, как мать, Наум и, поскребя пушок на сияющем затылке, удивленно оглядел всех сквозь роговые очки.
– - Нонсенс! Гуры, вам не хватает евреев? У меня в лаборатории кинешь палкой в собаку -- попадешь в еврея... Хотите, я буду устраивать в выходной всееврейские вылазки за грибами?.. Отец, а грибы в Израиле есть?
– - спросил он вдруг заинтересованно.
Сергуня -- самый благополучный и живой в семье, аспирант Института народного хозяйства имени Плеханова, весельчак-гитарист, точно окаменел. Наконец произнес изумленно: -- Мало нам, отец, русского антисемитизма? Тебе позарез нужен еще и арабский национализм?!
– - И тихо Яше, сидевшему за его спиной на кровати, превращенной по такому случаю в тахту: -- Скажи, Яшунь? Отец не вынесет этого. После Воркуты... Яша не ответил.
Я уже знал, что Сергуня и Яша были сыновьями двоюродного брата Иосифа -- украинского наркома, расстрелянного вместе с женой в 1937 году. Иосиф и Лия взяли детей брата к себе, усыновили, выкормили... Не будь этого, погиб бы Сергуня: когда отца увели, ему и двух не было. Лия ушла на фронт медсестрой, Сергуню с собой взяла. А потом и сестрину дочь. Гулю, которую Гулин сосед, керченский рыбак, выдал при немцах за дочь, спас от ямы, в которую бросили ее родителей... Сергуня был баловнем раненых, читал им стихи, пел тонким голоском военную песню "Я по свету немало хаживал..." В университет приняли. Слава Богу, улеглось... И опять ходить по трясине?
Я сочувствовал ему, ждал, что скажет Яша. Странное лицо было у Яши. Лицо Лии. Продолговатое, с пухлыми щеками, "бабье"? Да нет, не бабье. Большая голова, чуть склоненная набок, -- от раздумья? От вни250"мания к окружающему?.. Прыщеватый лоб семи пядей. Сильное, вроде, лицо, гуровское. Да только было в нем что-то виноватое, словно он просил извинения заранее. От внутренней деликатности, что ли? От застенчивости? Или, скорее всего, забитости: всю жизнь -- сын "врагов народа".
Лия сказала как-то, что у Яши глаза врубелевского демона. Куда там! Нет в выпученной синеве яшиных глаз и грана дерзкого всесилия, которое запечатлел Врубель в своем демоне. Напротив! Опасение, как бы не обидеть, не причинить боль. Постепенно именно это чувство тебя охватывает, когда вглядываешься в лицо Яши. Сильнее всего в нем - ощущение доброты. Оно согревает своей добротой. Добры и виновато выпученные губы, и тихий, мягкий голос, в котором, правда, на какое-то мгновение прозвучит вдруг твердость хирурга, который каждое утро берет в руки скальпель. Но тут же снова возьмет верх мягкость тона и доброта.
Яша почти весь вечер просидел молча. Выслушал отца, -- вспомнилось ему вдруг дежурство 13 февраля 1953-го. Он дежурил в Первой Градской, в клинике академика Бакулева. Утром сказал сестре: "Ну, давайте, приглашайте больных". Сестра ответила, что никого нет. Ни одного человека... "Что-о?" -- вырвалось у Яши. "А вы газеты сегодня читали?
– - поинтересовалась сестра. "Нет... А что?"
В тот день в "Правде" было напечатано зловещее сообщение. О врачах отравителях...
Встряхнув большелобой головой, отогнал Яша навязчивое... Произнес своим обычным мягким и тихим голосом: -- Куда нам от России? Здесь могилы дедов и прадедов...
Собственно, другого ответа от него и не ждали. Ни Иосиф, ни Дов. Живет, втянув голову в плечи. Как что, краснеет. "Красна девица!" Даже Регина, жена Яши, и та окрестила его "земским доктором"... Не потянет Яша, а жаль...-Произнеся свою единственную фразу, Яша поглядел на часы и, виновато улыбаясь всем, ушел.
– - Гуля!
– - прохрипел Иосиф, разлив остатки водки по рюмкам.
– - А ты знаешь, что означает твое имя? ГЕУЛА-- на иврите -- спасение. А где Гуля?-Все посмотрели в сторону голландской печи, где она стояла, прислонясь спиной к белым теплым изразцам.
– - Гуля?
– - разноголосо прозвучало в комнате.
– Гу-уля?!
– - Спасение!
– - весело-иронично взметнулся Наум.
– - Где ты, где ты, эх, да каковы твои приметы...