Шрифт:
Предисловие
Офицеры. Они прокляты и забыты. Они проданы и преданы. Судьбы их изломаны. Они проливали кровь на необъятных просторах нашей страны. От Москвы до самых до окраин. В Афганистане и Вьетнаме, в Прибалтике, Армении и Азербайджане, в Приднестровье и Таджикистане, в Чечне и Дагестане. Политические прохвосты и дармоеды, отирающиеся в Москве, сделали огромные политические и финансовые капиталы на их крови.
У каждой войны своя боль, свои проблемы, свои цели, свои интересы. После каждой войны остаются исковерканные судьбы людей, прибавляется крестов и безымянных могил, калек и психов, разочаровавшихся в Родине и правительстве.
Но офицеры продолжают служить Родине и проливать
Всем офицерам посвящается эта книга. Офицерам армии, МВД, ФСБ, налоговой полиции, погранвойск… Офицерам запаса, которые и на гражданке сохранили свою офицерскую честь незапятнанной. Кто «не сберег свои нервы, но спас свою честь». Памяти всех погибших офицеров. Позабытым крестам над их могилами.
Любое совпадение имен
и описываемых событий с реальной
жизнью прошу считать случайностью.
Ноябрь 2001 года. Москва.
Я — Онищенко Геннадий, 1964 года рождения, капитан запаса вооруженных сил России, в настоящий момент в меру удачливый предприниматель. К чему не могу привыкнуть… Подсознательно давят погоны, которых нет. Подсознательно ощущаешь поддержку друзей, которых нет…
Нас было четыре друга. Сейчас на четверых — двое детей. И одна жена. И две фотографии в траурных рамках. Мы — офицеры. Пусть я уже несколько лет, как офицер запаса, но в душе я — был и остаюсь офицером. Мой последний и единственный друг сидит напротив меня, и мы молчим. Он еще служит Родине. А я уволился. Иногда меня одолевает тоска по армии, во сне я еще хожу на боевые и бываю под обстрелами. Во сне друзья еще живы и прикрывают меня огнем, чтобы я выжил. И я выжил. И живу сейчас ради них.
Боже мой! Как я благодарен судьбе за то, что она дала мне друзей. Я узнал настоящую мужскую дружбу, когда друг понимает в прямом смысле с полуслова. Пока что я не встретил ничего более ценного, чем бескорыстная мужская дружба. И ненавижу судьбу, за то, что забрала двоих моих друзей, и чувствую, как она заглядывается на третьего… И болью в сердце отзывается строка «Возвращаются все, кроме лучших друзей…»
Мы сидим с Жуковым Сергеем в моей квартире на Садовом кольце и пьем, но не пьянеем. Перед нами стоят четыре стакана с водкой, два из них прикрыты кусками черного хлеба и к ним прислонены фотографии. На одной стоит, скромно улыбаясь, симпатичный молодой курсант. Максим. Мы молча поминаем его. За стенкой, в соседней комнате, его кровь и плоть, усыновленный мною его двенадцатилетний сын Игорь делает уроки. Со второй фотографии насмешливо смотрит Андрей, он уже с капитанскими звездочками. Мы снова выпиваем, не чокаясь, и Сергей скупо рассказывает, как он погиб. В другой комнате спит сын Андрея, двухлетний Андрюшенька, тоже усыновленный мною. Его мать, моя жена Танюшка, осторожно заглядывает в комнату и с грустью смотрит на нас.
Сергей встает. Ему пора. Он проездом в Москве. Восемь лет назад он сменил армейские погоны на милицейские, и с тех пор не вылезает из многочисленных локальных войн, именуемых политиками поддержанием конституционного порядка в отдельных регионах. Как войну не называй, она была и остается войной. Месяц назад он принял под командование специальный отряд быстрого реагирования в своем родном К-ске. И получил подполковника.
Мы крепко обнимаемся.
— Береги себя. Я хочу, чтобы ты сам воспитывал своих детей, — говорю я ему.
Сергей согласно кивает головой, но мы оба понимаем, что война — есть война. Он уходит, и у меня на душе становится муторно, нехорошее предчувствие гложет
Он уходит, а у меня перед глазами плывут воспоминания. Мы в курсантском строю идем торжественным маршем под великий марш Агапкина «Прощание славянки», когда строевая выучка, наша армейская дружба и слаженность роты позволяют ощутить себя не отдельной личностью, а частью мощного, единого и непобедимого существа, которое будет жить вечно. Это ощущение наполняет восторгом душу, и ты чувствуешь себя центром мироздания. Ты веришь, что у всех, стоящих в строю, будет одна жизнь, одно счастье, одна смерть и одна Родина, ради которой каждый готов умереть…
ЧАСТЬ 1
КУРСАНТЫ
Я сошел с автобуса, аккуратно поправил фуражку и, перехватив левой рукой свой небольшой чемоданчик, направился к контрольно-пропускному пункту Новосибирского высшего военно-политического общевойскового училища, из стен которого через четыре года должен выйти офицером. Каждый шаг приближал меня к неизвестности. Что ждет меня там, я не знал, и мне хотелось побыстрее встретить кого-нибудь из курсантов, носящих на груди кадетский краб, и который мог бы объяснить мне, куда идти и что делать. Я чувствовал себя молодым волчонком, попавшим в незнакомый лес, и настороженно оглядывающим его.
Единственное, что я знал точно, это то, что не должен опозорить свою кадетку. Черная форма подогнана и отутюжена, стрелки на брюках отглажены с мылом, что кажется, о них можно порезаться, погоны ровные благодаря вставкам, на груди значки с разрядами военно-спортивного комплекса, и самое главное — кадетский краб! За него я готов умереть. И потому каждое движение выверено, плечи расправлены, походка пружинящая, осанка гордая, и я с удовлетворением чувствую, как невольно прохожие любуются мною, оборачиваясь и одобрительно кивая мне вслед. А как вы хотели? Я — кадет!
Вот и контрольно-пропускной пункт. В проходе стоит прапорщик с повязкой дежурного на рукаве, и я обращаюсь к нему:
— Товарищ прапорщик, суворовец Одинцов прибыл для учебы в Новосибирском высшем военно-политическом общевойсковом училище!
Тот довольно чему-то улыбается, тоже отдает честь и делает приглашающий жест рукой:
— Проходи! Штаб — прямо, тебе — туда!
До штаба я не дошел.
— Кадет! — донесся откуда-то издалека крик. — Кадет! Туда не ходи! Сюда иди!
Я недоуменно покрутил головой, но так и не понял, откуда кричат. В настоящий момент я как раз стоял между контрольно-пропускным пунктом училища и штабом, куда меня направили. Однако только я сделал шаг в сторону штаба, как крик раздался снова. Я опять огляделся, и неожиданно мое внимание привлекло какое-то движение на четвертом этаже стоящего рядом курсантского общежития для старшекурсников. Если бы не кадетская куртка, которой мне усиленно махали в одно из окон общежития, то я бы пошел дальше, так как решил, что меня с кем-нибудь спутали. Но там был кадет, и это меняло дело. Я решительно повернулся и направился к общежитию.
— Здорово, кадет! С какой кадетки? — встретили меня как долгожданного гостя. В небольшой комнатке набилось человек восемь, как и я — кадеты, и двое старшекурсников с кадетскими крабами на груди.
— Свердловской, — недоуменно ответил я, так как никого здесь не знал.
— Молодец, хорошая кадетка, уважаем! — похлопал меня по плечу старшекурсник. — Короче, мужики! Вам сейчас сдаваться в штаб смысла нет, потому что засунут на какие-нибудь хозяйственные работы. Потому вылавливайте других кадетов, кто еще не успел отметиться в штабе, приводите сюда, у нас можете переодеваться в гражданку, ночевать, если кому негде будет. А через недельку сдадитесь. Главное чтобы вы все вместе пришли, тогда никого из вас не накажут. Вечером соберетесь здесь у меня на инструктаж, на котором я расскажу, что вас ожидает, и как вам жить.