Прощай, Гульсары !
Шрифт:
– Докажу! – ответил я. – Пока вы будете думать-гадать, я докажу! Тогда убедитесь!
У каждого человека свой характер! Надо им, конечно, управлять, но не всегда это удается. Я сидел за рулем и не ощущал ни машины, ни дороги. Во мне кипели боль, обида, горечь и раздражение. Чем дальше, тем больше распалялось задетое самолюбие. Нет, я вам докажу! Докажу, как не верить человеку, докажу, как смеяться над ним, докажу, как осторожничать, оглядываться!.. Алибек тоже хорош: подумать надо, подготовиться, испытать! Он умный, осмотрительный. А я плевал на это. Запросто сделаю и утру всем носы!
Поставив машину в гараж, я долго еще возился возле нее. В душе у меня все было натянуто до предела.
С такими мыслями я брел по двору. Было уже поздно. Только в диспетчерской светилось окно. Я остановился: диспетчер! Диспетчер может все устроить! Сегодня дежурила, кажется, Кадича. Тем лучше. Она не откажет, не должна отказать. Да если на то пошло, не преступление же я собираюсь совершить, наоборот, она лишь поможет мне сделать полезное, нужное для всех.
Подойдя к диспетчерской, я поймал себя на мысли, что давно уже не входил в эту дверь, как бывало, а обращался через окошечко. Я замялся. Дверь открылась. Кадича стояла на пороге.
– Я к тебе, Кадича! Хорошо, что застал.
– А я уже ухожу.
– Ну пойдем, провожу до дому.
Кадича удивленно подняла брови, недоверчиво посмотрела на меня, потом улыбнулась:
– Пошли.
Мы вышли из проходной. На улице было темно. С озера доносились шумные всплески, дул холодный ветер. Кадича взяла меня под руку, прижалась, укрываясь от ветра.
– Холодно? – спросил я.
– С тобой не замерзну! – отшутилась она.
Еще минуту назад я отчаянно волновался, а сейчас почему-то успокоился.
– Завтра ты когда дежуришь, Кадича?
– Во вторую смену. А что?
– Дело у меня есть очень важное. От тебя все зависит…
Сначала она и слушать не хотела, но я продолжал убеждать. Остановились у фонаря на углу.
– Ох, Ильяс! – проговорила Кадича, с тревогой заглядывая мне в глаза. – Зря ты это затеваешь!
Но я уже понял, что она сделает, как прошу. Я взял ее за руку:
– Ты верь мне! Все будет в порядке. Ну, договорились?
Она вздохнула:
– Ну что с тобой поделаешь! – и кивнула головой.
Я невольно обнял ее за плечи.
– Тебе бы джигитом родиться, Кадича! Ну, до завтра! – крепко пожал ей руку. – К вечеру приготовь все бумаги, поняла?
– Не спеши! – проговорила она, не выпуская мою руку. Потом неожиданно повернулась. – Ну, иди… Ты сегодня в общежитие?
– Да, Кадича!
– Спокойной ночи!
На другой день у нас был техосмотр. Люди на автобазе нервничали: вечно эти инспектора заявляются некстати, вечно придираются ко всему и составляют акты. Сколько с ними возни, сколько хлопот! Но те были невозмутимы.
За свою машину я был спокоен, однако держался подальше, делал вид, что занят ремонтом. Надо было оттянуть время до вступления на дежурство Кадичи. Никто не заговаривал со мной, не напоминал о вчерашнем. Я знал, что людям не до меня: все спешили быстрей пройти техосмотр и отправиться в рейс, нагнать упущенное время. И все же обида в душе не проходила.
Техосмотр я прошел во второй половине дня. Инспектора ушли. Стало тихо и пусто. В глубине двора под открытым небом стояли прицепы. Их использовали иногда по равнинным дорогам для внутренних перевозок. Я облюбовал себе один – обыкновенная тележка, кузов на четырех колесах. Вот и вся премудрость. А сколько пришлось переволноваться!.. Тогда я еще не знал, что меня ожидает, спокойно пошел в общежитие, надо было поплотней пообедать и вздремнуть часок, дорога предстояла трудная. Но я так и не смог заснуть, ворочался с боку на бок. А когда начало смеркаться, вернулся на автобазу.
Кадича была уже здесь. Все готово. Я взял путевку и поспешил в гараж. «Теперь держитесь!»
У ворот меня остановил вахтер:
– Стой, куда?
– На погрузку, аксакал, – сказал я, стараясь быть равнодушным. – Вот пропуск на выезд.
Старик уткнулся в бумажку, никак не разберет при свете фонаря.
– Не задерживай, аксакал! – не утерпел я. – Работа не ждет.
Погрузка прошла нормально. С полной выкладкой: два места в кузове, два – в прицепе. Никто слова не сказал – я даже удивился. Вышел на трассу и только тогда закурил. Уселся поудобнее, включил фары и дал полный газ. Закачалась, замельтешила тьма на дороге. Путь был свободен, и ничто не мешало мне увеличивать скорость до предела. Машина неслась легко, почти не ощущался погромыхивающий сзади прицеп. Правда, на поворотах нас немного заносило в сторону и выруливать было труднее, но это с непривычки, приноровлюсь, думал я. «Даешь Долон! Даешь Синьцзян!» – крикнул я себе и пригнулся к баранке, как всадник к холке коня. Пока дорога ровная, надо было нажимать. К полночи я рассчитывал выйти на штурм Долона.
Некоторое время я даже перекрывал свои расчеты, но, когда начались горы, идти пришлось осторожней. Не потому, что мотор не справлялся с нагрузкой, сдерживали меня не столько подъемы, сколько спуски. Прицеп вихлял на уклонах, гремел, подталкивал машину, мешал спокойно спускаться. Поминутно приходилось переключать скорости, тормозить, выруливать. Сначала я крепился, старался не замечать. Но дальше – больше, это стало беспокоить меня, раздражать. Сколько их на пути – подъемов да спусков, приходило ли кому в голову подсчитать! И все же я не падал духом. Мне ничто не грозило, только силы выматывались. «Ничего! – успокаивал я себя. – Сделаю передышку перед перевалом. Пробьюсь!» Я не понимал, почему сейчас мне было гораздо труднее, чем тогда осенью, когда я вел на буксире машину.
Долон приближался. Лучи фар заскользили по темным каменным громадам ущелья, скалы с нахлобученными снежными шапками нависали над дорогой. Замелькали крупные хлопья снега. «Должно быть, ветер сдул сверху», – подумал я. Но хлопья стали налипать на стекла и оползать вниз, значит, шел снег. Он был не очень густ, но мокрый. «Этого еще не хватало!..» – выругался я сквозь зубы. Включил щетки.
Начались первые крутизны перевала. Мотор завел знакомую песню. Монотонный, надсадный гул пополз во тьме по дороге. Наконец подъем взят. Теперь впереди долгий путь под уклон. Мотор заурчал, машина пошла вниз. Сразу замотало из стороны в сторону. Я чувствую спиной, как дурит прицеп, как он наезжает и тычется в машину, слышу, как гремит, скрежещет металл на стыке сцепа. Этот скрежет сводит мне спину до ломоты, отзывается тупой болью в предплечьях. Колеса не подчиняются тормозам, скользят по мокрому снежному покрову. Машина пошла юзом, затряслась всем корпусом, вырывая баранку из рук, и заскользила наискось по дороге. Я вывернул руль, остановился. Дальше не могу, сил нет. Выключил фары, заглушил мотор. Руки одеревенели, стали словно протезы. Я откинулся на спинку сиденья и услышал свое хриплое дыхание. Просидел так несколько минут, отдышался, закурил. А вокруг – тьма, дикая тишина. Только ветер посвистывает в щелях кабины. Боюсь представить, что будет впереди. Отсюда идут вверх по откосам серпантины. Мучение для мотора и для рук – это бесконечное карабканье по склону горы зигзагами. Однако раздумывать не приходится, снег валит.