Прощай — прости
Шрифт:
— Спокойной ночи, мистер Гиггз. Или сегодня — Кантона?
— Ни тот, ни другой, — заторможенно ответил сын.
Она через силу улыбнулась, оставила дверь чуть приоткрытой, чтобы свет из коридора проникал в комнату, и стала спускаться, направляясь прямиком к бару — за хорошей порцией джина с тоником.
Филипп знал, что что-то не так, разумеется, знал. Однажды она прочитала в журнале, что дети улавливают мельчайшие нюансы в отношениях родителей. И Филипп, конечно же, уловил. Майкл говорил, что он — как подающий надежды журналист, ведущий расследование, такой же любопытный, дотошный и
Следует все рассказать мальчикам. Еще вчера следовало. Ни к чему притворяться, будто все хорошо. В конце концов, они все равно все узнают. Забыв о телевизоре и подняв на нее огромные грустные глаза, Филипп спросил:
— Папа сегодня придет домой?
Она не удивилась. Всматриваясь в серьезное лицо, на котором, казалось, застыл этот вопрос, в темные глаза, до боли напоминавшие отцовские, она понимала, что пора принять решение. Не будь трусихой, Эшлин. Скажи им прямо сейчас, ты должна это сделать.
— Где Пол? — спросила она решительно.
— Наверху, — ответил Филипп.
Эшлин подошла к лестнице и крикнула:
— Пол! Спустись вниз, я хочу поговорить с тобой.
Пол скатился по лестнице, перепрыгнув через последние две ступеньки и с шумом приземлившись сразу на обе ноги. На которых, разумеется, не было носков. Если Филипп их снимал, то Пол тут же следовал его примеру. Он вихрем влетел в гостиную и бухнулся на пол рядом с братом. Заглянув в один из пакетов, который, по его расчетам, должен был быть с чипсами, а не из-под чипсов, Пол произнес с осуждением:
— Ты съел мои чипсы!
— Я не ел, — отозвался Филипп.
— Ел!
— Тихо! — крикнула Эшлин. Дьявол, она не собиралась кричать на них. — Мальчики, есть одна вещь, о которой я должна вам рассказать, — начала она более мягко. — О вашем отце и обо мне.
Она остановилась, понимая, что собирается сказать чудовищную вещь, и задаваясь вопросом, какими словами можно передать простое, казалось бы, обстоятельство: ваш отец бросил меня. Они выжидательно смотрели на нее — два миниатюрных Майкла, те же черты лица, те же глаза. Ей вдруг вспомнилось, как она сказала ему о беременности; как на прогулке морозным мартовским днем вокруг них возник маленький, очень личный мирок — прямо посреди Буши-парка, который они прошли из конца в конец, пробежавшись заодно и по списку предполагаемых имен для их будущего ребенка; как они гадали, на кого он будет больше похож; как она улыбалась: «На тебя». Ей хотелось, чтобы их ребенок был темненьким, а не бледным с ее мышиными волосами. Как Майкл прошептал в ответ: «Нет, на тебя», — и оттянул воротник ее куртки, чтобы коснуться холодными губами ее теплой шеи.
Дети смотрели на нее, терпеливо ожидая, когда она заговорит. Слишком терпеливо. Бедняжки, они понимали — что-то случилось. Ей оставалось только по возможности смягчить удар, постараться, чтобы он был как можно менее болезненным. И хотя ее сердце пылало от ярости, она не могла превращать мальчишек в ракеты «Экзосет» и использовать как оружие в войне против отца.
— Мы с папой не особенно ладили в последнее время, и… — Господи, что ей сказать? Он ушел? Он больше с нами не живет? Это звучало ужасно, как приговор. Если бы только они были чуть постарше, хотя бы на пару лет, они бы смогли понять. Но в десять — как можно надеяться на понимание? — Папа переехал от нас, ему было плохо…
— Почему плохо? — с беспокойством спросил Филипп. — Это из-за меня? Потому что я приставал к нему с роликами?
— Нет-нет, милый, это не имеет отношения к вам. Папа любит вас, просто… ему нужно побыть одному какое-то время. Он хочет, чтобы вы были сильными и понимали, что он вас очень любит.
— Тогда почему он ушел? — Пол смотрел на нее с таким замешательством во взгляде, что она разрывалась между желанием разрыдаться и обнять его.
— Мы с папой не всегда ладим, — медленно произнесла она. — Иногда взрослые ссорятся, и им нужно некоторое время побыть врозь, папа этого и хочет. Побыть самому по себе. Это, конечно, не означает, что вы его больше не увидите, — добавила она, как ей показалось, обнадеживающе.
— Но почему, мам?
На этот раз «почему?» произнес Пол. Филипп просто стоял, опустив голову, густые темные волосы падали на лоб. Эшлин хотела ласково убрать их в сторону, но он отшатнулся.
— Я вот что скажу. Давайте пообедаем в «Макдональдс». Как вам такая мысль?
— Хорошо, — Пол выглядел так, словно готов был расплакаться.
— Мы только вчера ходили в «Макдональдс». Я думал, мы не должны питаться бургерами все время, — тихо сказал Филипп.
— He все время, конечно, — ответила Эшлин. — Но иногда можно немного нарушить правила, разве нет? Дети, где ваши носки? У вас есть пять минут, чтобы собраться!
Пол убежал за носками наверх, а Филипп остался стоять, глядя себе под ноги. Эшлин крепко обняла его, чувствуя, как напряжено и словно наполнено страданием его тело.
— Мне очень жаль, что так вышло, милый. Это не твоя вина. Тут совершенно ни при чем ролики или что-нибудь подобное. Дело в нас с папой…
— Не важно, — вдруг сказал он и, выскользнув из объятий, наклонился за носками. — Я не голоден.
Сидя с телефоном на кровати, Эшлин старалась говорить потише, чтобы не разбудить мальчиков. Было около половины девятого, но еще не стемнело. На той стороне улицы парочка выгуливала собаку. Они держались за руки, а пятнистый терьер энергично рыскал по придорожным кустам.
— Это так несправедливо! Мальчики очень расстроены. Я чувствую себя так, будто это моя вина, будто я отнимаю у них детство.
— Не глупи, ты делаешь все, что возможно в данных обстоятельствах, — ответила Фиона. — Ну что еще ты можешь сделать?
— Я даже не знаю, — тяжело вздохнула Эшлин, вспоминая, как прошел день. Обед катастрофически не удался. Филипп наотрез отказался есть. Пол последовал его примеру, оставив Эшлин почти весь гамбургер и большую часть картошки-фри. В иной день она уметелила бы все за милую душу, но сегодня у нее совсем не было аппетита.
— Что думаешь о временной работе, которую предложил Пат? — спросила Фиона.