Просчитался

Блоцкий Олег Михайлович

– В тюрьму посадят, - поперхнулся Фирсов.

– Дурак, - снисходительно засмеялся Букреев.
– Кому ты нужен? Возиться с тобой, в прокуратуру таскать. На духов спишут. К медали не представят: молодой еще, - на полном серьезе размышлял складской, - но и в тюрьму не посадят. А когда самострел забацаешь, тогда и скажи ротному: "Если в Союз не отправите, еще раз прострелюсь!" Как миленькие отправят. По шизухе. Полежишь немного в центральном госпитале в Кабуле в отделении для придурочных, а потом в Союз, на дембель, по комиссации.

–

Так просто?
– засомневался Фирсов.

– Конечно. Три месяца назад чурбана из первого батальона в Союз отправили. И ему ничего! Что с шизика возьмешь? Да и офицерью лучше. Им удобнее сплавить тебя, чем ходить и думать, когда ты еще прострелишься. А если под трибунал отдавать, то им первым и вставят пистон.

– Больно будет, если стрелять.

– Конечно.

– Я так не хочу.

– Ишь какой!
– растопырил сальные пальцы-сосиски Букреев.
– Хочешь, чтобы все даром.

– Хочу, - уныло согласился костлявый Фирсов, моментально подчистую умявший все со стола.

Букреев развалился в кресле и протянул пачку "Явы" Фирсову.

Складской, как ленивый сытый кот, прикрыл глаза и замолчал. Фирсов тянул сигаретный дым часто и глубоко.

– А хочешь жить так, как я?
– спросил Букреев равнодушно, не открывая глаз.

– Да!
– встрепенулся солдат.
– Да! Да! Витек, как друга прошу - помоги! Выручи! Никогда не забуду! Родители в долгу не останутся! До гроба обязан буду!

– Есть возможность.

– Что надо сделать?

– А ничего, - заявил Букреев и приоткрыл один глаз.

Лицо Фирсова вытянулось и стало похоже на неспелый огурец.

Глаз медленно захлопнулся, и Букреев внезапно замурлыкал:

– Есть человечек. Тобой интересуется. Согласишься - окажешься в раю.

– Кто?

– Пока неважно. Главное - согласие.

– Согласен!
– ни секунды не медлил Фирсов.
– Согласен, Витек, согласен! Что я должен делать?

– Да ничего, - Букреев держал сигарету, картинно отставляя в сторону мизинец.
– В баньку сходить, спинку человечеку потереть, массажик сделать. Короче, при бане будешь.

– Но я... я... я... не умею.

– Он научит, - промурлыкал Букреев и распахнул плотоядные глаза, облизывая ими измученного непростой солдатской жизнью земляка.
– Подкормит тебя, отогреет. Мальчик ты - самый смак.

Шелковистая интонация медового голоса коконом обволакивала Фирсова. Последние бархатные нотки оформили смутные догадки в четкую, завершенную мысль.

Фирсову стало страшно. Ему показалось, что Букреев - это жирный паук, который разбросал вокруг свою паутину, а теперь тянет ее на себя, стараясь намертво захлестнуть ею Фирсова. О ребятах подобной ориентации он знал понаслышке, а столица просветила и в том, что даже Петр Ильич Чайковский относился к этой кодле. И вот сейчас один из нее сидел рядом, а другой - то ли прапорщик, то ли офицер - тянулся к нему, распахивая потные, мерзкие объятия.

Москвич понял, какой ценой ухватил место Букреев, и его начало мутить.

Солдат встал

и попятился.

– Я... я... так не согласен... Я... я... не хочу.

Карамельные глазки Букреева вмиг затвердели, как эпоксидный клей, и налились яростью.

– А ты как хочешь? На халяву? Задарма? Не выйдет!
– он вскочил из-за стола.

Фирсов опрометью бросился к дверям, рванул щеколду и выпрыгнул на улицу, залитую ярким светом. За спиной в черном проеме тяжело дышал Букреев.

– Скажешь кому - убьем, - пискнул он и тут же натянуто хихикнул. Смотри, не просчитайся, мальчонка.

Взъерошенный, с багровым лицом примчался в роту солдат. Он задыхался, на законные вопросы типа "где шлялся" выловившего его дедушки отвечал невпопад, за что, естественно, получил несколько крепких подзатыльников и пару законных ударов в печень.

Ловушка, в которую сам себя загнал Фирсов, захлопнулась. Как быть дальше -он не знал. Иногда казалось, что он попал в черный нескончаемый тоннель, где с одной стороны маячило сальное довольное рыло пидара Букреева, а с другой - торчали бесчисленные рожи сослуживцев под мерзким названием "воинский коллектив". Фирсов оказался в западне.

Вдобавок ко всему штормовым валом накатывались на часть боевые действия. Полк начал заниматься по семидневной программе. Думалось в моменты обучения солдату, что первые боевые окажутся для него и последними. И будет он так же валяться без движения у крылечка санитарной части, как тот парень, которого видел Фирсов пару недель назад. Тогда солдат оказался возле санчасти случайно: тащил мусор на свалку.

К модулю подкатил бронетранспортер. Был он припорошен пылью, словно мягким слоем серой ваты.

С машины соскочили солдаты. Откинулся боковой люк, и ребята принялись вытаскивать товарища, перетянутого бурыми бинтами.

Из санчасти выбежал врач, за ним - двое солдат с носилками. Медик подхватил болтающуюся руку, крепко сжал запястье, потом пальцем оттянул веко. Затем он выпрямился, отпрянул и кивнул на носилки. Паренька уложили на брезент. Над ним вновь склонился медик, скрестил безвольные руки раненого на груди, закрыл блестящий глаз и сказал: "Поздно. Умер он".

Невидимое от собственной яркости солнце бросало на землю лучи сильно и зло. В таком свете казались неестественными, точно были они вырезаны из жести, темно-зеленые кусты, чахлые тонкие деревца с редкими листьями, три ступеньки с облупившейся коричневой краской.

Возле ступеней - носилки. На них - ровесник Фирсова с белым застывшим лицом.

– Умер, - повторил врач приехавшему офицеру и махнул фельдшерам.
– В "холодильник" его.

Носилки подняли с земли. Рука убитого, свесившись, сползла с груди. Пальцы покрыты засохшей корочкой крови, словно на кисть надели коричневую перчатку. Рука покачивалась в такт шагам. И показалось в тот момент Фирсову, что убитый не только машет ему на прощание, но и зовет за собой.

Офицер и трое солдат с бэтээра растерянно смотрели вслед.