Проситель
Шрифт:
Когда (это случилось нескоро) он посмотрелся в зеркало, то заметил на виске (том самом, мимо которого пролетела пуля) седую прядь, точнее, вытянутое — с острым носом — пятно, удивительно напоминающее своими контурами пулю.
…»Может быть, я потомок ханов?» — с трудом оторвал взгляд от темной зеркальной фрески Мехмед.
Никто не мог этого опровергнуть, как, впрочем, и подтвердить. Хотя, конечно, если бы Мехмед захотел, подтвердить смогли бы деньги. Но мысленно Мехмед давно ощущал себя ханом, а потому не видел смысла тратиться на подтверждение того, что ему и так было известно.
…Наивысший
Они-то и сгубили директора стадиона.
Он был мудрым, но стопроцентно восточным человеком. Скрывать достаток, по его мнению, означало гневить Аллаха или быть евнухом в собственном гареме. Его трехэтажный, в мавританском стиле дом, вставший на утесе над морем, увидел из машины отдыхавший в Аджарии тогдашний председатель республиканского КГБ.
— Чей это дворец? — поинтересовался он у сопровождающих.
— Директора нашего стадиона, — с неохотой признались те.
— Какая зарплата у директора вашего стадиона? — задал председатель второй вопрос.
— Сто шестьдесят, а может, сто восемьдесят рублей, — ответили те. — Ну, наверное, еще квартальные премии, тринадцатая зарплата, премии по итогам сезона…
— Неужели вас не удивляет, что человек — пусть даже он получает как первый секретарь райкома партии, четыреста пятьдесят рублей, — построил себе трехэтажный дом в заповедной зоне на утесе над морем? — обвел сидевших в машине ледяным взором председатель. Его фамилия переводилась с грузинского как «сын ястреба». Он действительно был похож на ястреба (сына ястреба, что в общем-то одно и то же) — досрочно седой (как и Мехмед), со светлыми, ничего, кроме презрения и ненависти, не выражающими глазами и крючковатым, как клюв, носом. У него был тяжелый, как свинец, взгляд. Но ненависть его была легка, как крылья, взмывала ввысь и, казалось, обнимала с высоты весь мир, оставляя на долю людей один лишь свинец.
Который можно было щедро расходовать при Сталине и не столь щедро, но тоже можно при Брежневе.
— По линии госбезопасности на этого человека ничего нет, — спас положение старший из сидевших в машине. — Но вы совершенно правы, товарищ генерал, мы как-то забыли, что еще существует ОБХСС. Дело в том, что первоначально речь шла о базе отдыха для спортсменов. Но спорткомитет снял объект с финансирования. Вы получите отчет о результатах проверки через неделю.
Директору
Мехмед бежал в Узбекистан, где ему пришлось обзавестись новым паспортом, устроиться работать инструктором по гражданской обороне в колхозный техникум. Зато теперь Мехмед знал, что делать в случае термоядерной, химической или бактериологической атаки. Это был единственный положительный итог второго заочного — сближения (как крохотного ничтожного астероида с могучей, идущей непостижимым, имя которому власть, курсом кометой) судеб Мехмеда и тогдашнего председателя республиканского КГБ, нынешнего президента независимой (после распада Грузии) Имеретии.
Первый раз, тоже заочно, но, может быть, и очно, жизнь свела их в сорок шестом году в не существующей ныне деревне Лати на границе Грузии и Турции.
Когда несколько лет назад Мехмед стоял на берегу водохранилища, на дне которого когда-то находился его дом, и пытался рассмотреть в чистой полупроточной воде форель, к нему неслышно, как порыв ночного ветра, как привидение, приблизилась худая, как жердь, старуха в черном. Хотя привидения, как известно, предпочитают белое.
— Я ждала тебя, сынок, — обратилась она к Мехмеду на его родном языке.
— Ждала? Зачем? Кто ты? Откуда меня знаешь? — Мехмед думал, что забыл родной язык, но, оказывается, он как бы спал в его сознании, а теперь просыпался, с трудом расправляя затекшие слова-конечности.
— Чтобы отдать тебе вот это, — старуха протянула Мехмеду добротный, из черной кожи портфель, хорошо сохранившийся, но определенно не современного производства.
Мехмеду в свое время довелось поработать в антикварном магазине. Такие портфели в тридцатых — пятидесятых годах изготавливали на Таганрогской кожевенной фабрике.
— Что там? — спросил Мехмед, хотя в принципе догадывался.
— Свидетельства очевидцев и документы, — ответила старуха. — Ты сам решишь, что с ними делать.
— Почему я? — с тоской спросил Мехмед.
Родной язык пробуждался в нем слоями. Через головы гор на водную гладь полупроточного водохранилища упал закатный луч. Вечерний горно-лесной пейзаж был невыразимо прекрасен, вот только вода в озере казалась Мехмеду красной и одновременно черной. Это вносило некий диссонанс в картину. Самое удивительное, он знал, как это выразить на родном языке. «Скорбная кровь неотмщенной памяти» — такой вдруг вспомнился сложнейший термин. На русском он укладывался в четыре слова. На английском — в шесть, причем смысл был ясен не до конца. На почти исчезнувшем языке турок-лахетинцев — в одно абсолютно кристальное по смыслу слово. Мехмед почувствовал гордость за родной язык.
— Почему я? — повторил он. — Я был тогда ребенком, я почти ничего не помню.
— Помнишь, — сказала старуха, — раз приехал. Ты — последний из нас. Делай с этим, — кивнула на портфель, — что хочешь. Можешь бросить в озеро.
— Последний? — удивился Мехмед. — Это не так.
Турки-лахетинцы жили в Иордании, в Ираке и в Саудовской Аравии.
— Последний, кто что-то может. — старуха медленно пошла прочь.
— Вернись, — крикнул ей в спину Мехмед, — я дам тебе денег!
Но старуха даже не оглянулась.