Проснитесь, сэр!
Шрифт:
– Недавно заметил пятно на головке. – Он решил взвалить на меня все, не хотел отступаться. Жестокий Тинкл! Я не гожусь для подобного обращения. – Думаю, у меня рак пениса. Когда чем-нибудь злоупотребляешь, клетки начинают делиться. Видимо, так и вышло.
– Надо обратиться к врачу, – вымолвил я едва слышно. Тинкл меня одолел. Я физически обессилел. Никакой я не Хемингуэй. Последнее признание довело меня до предела.
– А вдруг врачи отрежут пенис? – страдальчески спросил Тинкл, совсем сводя меня с ума. – Жизнь кончится, даже и не начавшись.
– Не говорите так, это безумие, – прохрипел я.
– Не
– Пожалуйста, скажите, что шутите, – взмолился я. Тинкл либо безумен, либо безумно пьян, либо то и другое.
– Нет. Превращусь в летучую мышь. Замечательный будет спектакль. Тут все жутко боятся летучих мышей.
– Но ведь вы же не собираетесь никого пугать?
– Нет, просто буду держаться в тени невидимкой. Меня и сейчас никто не видит. Будет точно то же самое.
– Слушайте, это безумие. Забудьте о летучих мышах и о раке пениса. Я уверен, что вы абсолютно здоровы. На своем пенисе я сам постоянно вижу чего-нибудь, чего там вовсе нет. Каждый что-нибудь видит. Таково условие обладания пенисом… Уверяю вас, нет никакого рака, и не надо вам изображать летучую мышь. Думайте о работе, о литературном творчестве… – Я махнул рукой на пишущую машинку. – Живите ради этого. Меня в последнее время преследуют несчастья – посмотрите на мое лицо, – но пока я работаю над романом, все будет хорошо. Поэтому позабудьте о сексе и о сумасшедших спектаклях. Над чем сейчас работаете?
– Над такой же книгой, как у Мангрова, только там все немного иначе.
– Что за книга? Расскажите, – попросил я. У него должна быть цель в жизни.
– Книга в виде предсмертной записки самоубийцы.
Почти в тот же момент моим страданиям пришел конец.
Я отключился.
Глава 20
– Ох, Дживс, – сказал я. Я лежал в постели. Было утро. Голова – сплошной нарыв; рот – старый кожаный бумажник без денег.
– Да, сэр?
– Ох, Дживс…
– Да, сэр?
– Прекратите. Пожалуйста. Мне плохо. Я не гожусь для дуэта.
– Да, сэр.
– Прошу вас, Дживс. Больше не повторяйте «да, сэр».
– Очень хорошо, сэр.
Я закрыл глаза. Думал, что меня, возможно, стошнит. Скрепился при помощи йоговского дыхания.
– Воды, Дживс.
Он испарился. Зашел в ванную, вышел со стаканом воды. Я приподнялся на локте, проглотил питательный коктейль из двух частей водорода и одной кислорода. Солнце освещало края тонких белых занавесок, заливая комнату золотистым ранним утренним светом. Я взглянул на дорожный будильник: всего половина восьмого. И снова лег на спину.
– Дживс, вновь беда грянула.
– Могу представить, сэр.
– Я опять развязал.
– Знаю, сэр.
– Вы меня презираете, Дживс?
– Конечно нет, сэр.
– А надо бы. Снова напился. Сорока восьми часов не прошло.
– Безусловно, вы поступаете как алкоголик, сэр.
– Значит, вы должны меня ненавидеть.
– Нет, сэр. Я отслоился.
– Как глазная сетчатка? Не желаете меня видеть?
– Не совсем так, сэр. Однажды я слышал, как ваша тетушка Флоренс рассказывала вашему дядюшке Ирвину о философии,
– Как по-вашему, что это значит, Дживс?
– Что она вас любит, сэр, но помочь почти ничем не может. Признает, что не в силах помочь, хотя ваши самоубийственные поступки не мешают ей вас любить – на безопасном расстоянии.
– Значит, она меня не презирает за алкоголизм?
– Совершенно верно, сэр.
– И вы не презираете?
– Да, сэр.
– «Да» – презираете или «да» – не презираете?
– Я вас не презираю, сэр.
– Простите, что заставляю вас растолковывать. При таком количестве выпитого коэффициент интеллекта распиливается наполовину.
– Понимаю, сэр.
Я был подавлен. Меня тошнило. Мозги покалывало от обезвоживания. Я потерпел моральное поражение. В носу пульсировала боль.
Дживс терпеливо стоял рядом. Солнце по-прежнему освещало края штор, словно пламя, лижущее по краям лист бумаги. Пытаясь исцелиться, я сделал еще несколько дыхательных упражнений.
Сознание вдруг пронзил холодный ледоруб ужасного страха. Я не мог вспомнить, как попал к себе в комнату, что происходило после того, как обезумевший Тинкл довел меня до обморока. Не пострадал ли я? В затмении и прежде такое случалось. По рассказам приятелей, в колледже я влетел головой в стекло прекрасных старинных настенных часов в одном из самых роскошных принстонских обеденных клубов со словами: «Время надо мной не властно!» В трезвом виде никогда не разбил бы старые часы и не сделал бы столь горделиво-пустопорожнего заявления.
Однажды в Нью-Йорке был в баре на Восточных шестидесятых улицах, глядя часов в десять вечера боксерский матч, и больше ничего не запомнил до того момента, когда меня в начале пятого утра нашли под машиной, припаркованной на Элдридж-стрит в Нижнем Истсайде. Стоял довольно холодный ноябрь, пальто я потерял. Меня спас от стихии только великолепный верный серый твидовый пиджак от «Братьев Брукс». Но надо же такого натворить: потерять пальто, валяться под машиной!
Бармен из бара на Элдридж-стрит, где я часто бывал, закрыл заведение на ночь – как мне потом сообщили, – вышел вместе с подружкой-исландкой, заметил мои ноги, комически и трагически торчавшие из-под номерного знака, как у пьяной ведьмы, растолкал меня, вытащил из-под машины – нелегкое дело, – объяснил, что так можно и насмерть замерзнуть. Тут меня стошнило, причем я едва не забрызгал доброго человека, но все-таки удалось изловчиться. Потом они с подружкой привели меня к себе домой, где меня рвало еще часа два в туалете; там я и сидел безвыходно, почти лишенный физических и жизненных сил. Бармен лег спать, а подружка – милая блондинка – присматривала за мной. Я все извинялся и помню, как она сказала, вытирая мне лицо смоченным полотенцем: «Не извиняйся. Я из Исландии. Мы постоянно этим занимаемся».
Через несколько месяцев я прочитал в научном разделе «Нью-Йорк тайме», что в Исландии, стране с таким красивым названием, очень много случаев злоупотребления алкоголем. Значит, обо мне заботились боги, послав ухаживать за мной исландку, когда я в ней особенно нуждался.
Я так и не узнал, как попал с Восточных шестидесятых на Элдридж-стрит, преодолев расстояние почти с Манхэттен, и что делал почти шесть часов. Эта часть моей жизни выпала навсегда вместе со многими прочими вечерами. Больше я никогда не встречал доброго бармена и его великолепную девушку.