Прости меня
Шрифт:
Доктор-повар позвал к себе новичков и сказал:
– Не смотрите, что перед вами равнина. Мы все время лезем в гору. Высота около двух тысяч метров. Дальше - выше. Могут быть осложнения. Работайте не спеша. Прыгать и бегать запрещаю. Кто почувствует себя плохо - немедленно ко мне...
Мотористы полезли в моторы, ходили с кувалдами, смотрели гусеницы. Штурманы колдовали в рубке над картами. Доктор-повар допрашивал всех, кто неосторожно попадался ему на глаза: "Как вы себя чувствуете?"
Потом
Потом кто-то крикнул: "По машинам!" И поезд оставил позади последний привет обетованной земли - присыпанную снегом тропу с одинокими вехами.
Теперь не только меня клонит ко сну. Мы работали как прежде, но все делалось немножко медленней.
Поезд шел вперед, набирая незаметную глазам высоту. В мелодию мотора влилась гудящая нота компрессора. Машине подавали воздушную добавку. Иначе моторы встанут.
Нам никто не мог добавить.
Навстречу дул обжигающий лицо и руки ветер. Казалось, дыхни глубже, полной грудью, сильнее, чаще, тогда воздуха будет вволю. Но все прятались от него, плотно закрывали нос и рот мохнатыми шарфами. Вдохнешь неосторожно этот воздух и отморозишь легкие.
Машины, как люди, были укрыты шарфами-фартуками.
Лютый мороз хозяйничал в мире, делал снег крепким, стеклянным песком, загоняя людей в каюты.
Но в положенный срок все выходили в мороз и ветер, бурили в снеговом песке скважины, чертыхались над буровой установкой: движку не хватало воздуха, выносили в стужу незаменимые приборы, грели технику паяльными лампами.
Наш Гравиметрист голыми руками на морозе вставлял хрупкие детонаторы в заряд взрывчатки, а потом ее спускали в скважину. И гремели по льду гулкие взрывы. И поднимались в колючее небо шары-зонды. Мы брали на вкус, на цвет и на ощупь таинственное безмолвие.
Мои приборы, маленькие мои приборы, с теплыми глазами лампочек, ловили с каждым днем уверенней, чаще просветы в одеяле магнитных силовых линий.
Ветер наконец утих. Воздух был неподвижен.
– Теплеет, - сказал Американец.
Я полез на крышу вездехода повернуть антенны.
Теплеет, а дыхание застывает облачком и сыплется меленьким стеклянным шорохом. И все вокруг наполнено им. И небо, и воздух в искрах, и солнечный диск растаял в них. И нет больше неба, и нет под нами снега, лишь один стеклянный туман, причудливый, звонкий, слабый, как дыхание.
На скользкой крыше вездехода мороз окатил меня ведром колюче-ледяной воды.
Руки перестали слушаться. Металл приваривался к ним. Но иначе я не мог, в рукавицах ничего не сделаешь. Я подул на пальцы, легче не стало.
Американец был внизу, рядом. Я сказал:
– Вот где баня.
У меня
– Оо ээ ая...
Рот свело, непрошеные слезы кололи, мешали смотреть. А когда пришло время спускаться, рук у меня больше не было. Я мешком упал в снег.
Американец поднял меня и понес к тягачу Доктора.
Доктор-повар долго растирал мое лицо и руки спиртом, какойто мазью, рукавицей, вывернутой мехом наружу.
– Спирт полезно принимать внутрь, - говорил Американец и подмигивал мне.
– Все в порядке, - сказал отдаленный, как во сне, голос Доктора.
– 0'кэй!
Дорога испортилась окончательно. Бетонные заструги швыряли машину, как волны. Рыхлый песочный снег принимал ее в зыбкую трясину. Машина проваливалась, ревя, грохоча выдиралась на поверхность, оставляя за собой глубокую колею. Снег летел навстречу плотный-плотный, побеждая ревущие моторы, заваливая гусеницы вездеходов. Он останавливал нас. Мы выходили в пургу с лопатами разметать, отбросить его с дороги. А он летел и летел, и не было воздуха, мы дышали снегом.
По очереди шагали мы, связанные веревкой, перед нашим стальным поездом и вели его, потому что невидимые трещины, обвалы могли похоронить вездеходы.
Прожекторы светили в пургу на идущих впереди людей. Машины покорно плыли за ними. А люди были похожи на серебряных космонавтов, накрытые стеклом от мороза и снега. Только наждачный бешеный снег оставлял царапины, зарубки на их прозрачных масках.
А когда на заструге лопнула гусеница, механики вышли с кувалдами, чтобы дать настоящий бой свирепому от мороза металлу.
Кувалдой они вгоняли в гусеницу новые пальцы сцепления. Кувалда не слушалась рук, матовая сталь скрежетала зубами, как сам великий Мороз. Неохватный жидкий воздух заставлял механиков отдыхать после нескольких ударов, часто греть руки над бензиновым факелом.
– Почему вы поехали новой дорогой? Полюс холода освоен вами. Туда, я знаю, ведет проторенный путь. Вы любите приключения?
– спросил Американец Начальника похода.
Начальник ответил глухо через лубяной от инея шарф:
– Мы суеверны. По старым дорогам не ходим... На старой дороге все найдено.
На плитке шипит кофейник. Пахнет кофе. Булькает иногда радиатор отопления. Все неподвижно, потолок и стены, пол не дрожит, не грохочет, не брякает. Уютно, светло. Да, у меня теперь целый домик из двух комнат: одна жилая, другая похожа на кабину штурмана - мое рабочее место.
Я живу поодаль от всех. Не потому, что мне прнравилось одиночество. Мой дом называется магнитным павильоном. Такие павильоны должны стоять вдали от поселка, от радиопередатчиков, забивающих электронные приборы, от всяких машин и моторов.