Прости

Рой Олег

Огоньки за окном пропали, скрывшись за усилившейся вьюгой, от которой уже даже стекла начали немного позвякивать – словно холод и непогода бьются в окно, но попасть внутрь не удается, и они воют в бессильной злобе, рассыпаясь сверкающими искрами. Но это почему-то не пугало, а напротив, делало вечер еще уютнее. Вот бы век так сидеть – в тепле, до которого не доберется никакая вьюга, – и разговаривать. И нужды нет, что твой визави – почти незнакомец. Какой там незнакомец – так разговаривать можно лишь с по-настоящему родным человеком!

И

наплевать, что у него машина стоимостью в бюджет Люксембурга (вот дался ей тот Люксембург!) – и даже с личным шофером! Зато раз – и дома. И бабушка беспокоиться не будет.

Уже когда она открыла подъездную дверь, Герман удержал ее за руку:

– Я хотел бы видеться почаще. Мне с тобой очень хорошо.

– Мне тоже, – улыбнулась Олеся. – Даже удивительно.

Но когда его губы коснулись ее губ – совсем не удивилась. Коснулись. Не впились жадно, как врывающаяся в осажденный город армия победителей – нет, приласкали легко, нежно, лишь намекая на… на что?

Да! Именно так надо играть тот пассаж, на который поморщилась Римма Федоровна – легко, едва касаясь. Намеком на продолжение.

Карина же, которой Олеся позвонила, едва сбросив сапожки и пуховик, отреагировала скептически:

– Гулял с тобой пешком? И даже приставать ни одной попытки не сделал? Ну, поздравляю, подруга!

– Ты говоришь «поздравляю» таким тоном, как говорят «ты вляпалась». Что не так?

– Да нет, все так, но как-то слишком. Может, он импотент? Или, еще вероятнее, гей?

– Гей? – не столько возмутилась, сколько изумилась Олеся. – А я-то ему тогда зачем?

– Для прикрытия. Оно, конечно, нынче вроде никто ничего и не скрывает, но, может, у него родители старорежимные. Если так, в своем кругу он девушку не найдет, все всё обо всех всегда знают, а девочки богатые тоже не дуры. А ты…

– Ага, а меня он на улице подобрал, поэтому…

– На улице тоже нельзя, – перебила Карина, – статус не позволяет. Ты-то отнюдь не с улицы, не из села Гнилые Мячики, нос рукавом не вытираешь, просто не из богатых. Зато симпатичная, вместе вы потрясающе смотритесь, опять же, Гнесинка – это вам не мукомольный техникум. Так что в качестве ширмы очень даже ничего себе кандидатура.

– Прекрати! – Олеся, хотя ноги и ныли после долгой прогулки, мерила шагами свою комнату: от дивана к окну и обратно. За окном все еще злилась вьюга. – Слушать тебя противно.

– Ладно, ладно, я просто… Очень уж твой Герман…

– Он не мой!

– Ага, со мной он гулять не рвался. Да ладно, ладно, не твой. Однако тебе не кажется, что все чересчур идеально выглядит, прям реклама здоровых завтраков для здоровой семьи: все румяные, улыбки на сорок восемь зубов и счастье так и прет. Герман твой – буквально предел мечтаний для любой: красив, богат, неглуп, чувство юмора наличествует, не сноб.

– И? В твоей речи явно слышится «но».

– Вот я и сама не пойму. Но, может, и нет никакого «но». Возле искусства, сама знаешь, и импотентов, и девочкомальчиков неясной

ориентации – хоть бульдозером их греби и в штабеля укладывай. Но Герман-то не музыкант и не актер, так что, может, я просто на воду дую. В жизни чего только не бывает. И у вас в итоге все обалденно сложится, с первого взгляда и навсегда, поженитесь, проживете вместе лет восемьдесят и помрете в один день в окружении трех десятков рыдающих внуков и правнуков. И цветов на похороны они приволокут столько, что могилу с собакой искать придется.

– Жуть какая! – Олеся, представив себе цветочный холм, в котором копается собака, расхохоталась.

Цветы – не холм, букет – доставили на следующий день. Белые тюльпаны, ветки с ярко-красными ягодами (Олеся такого кустарника в жизни не встречала) и какая-то пушистая зелень. И – карточка: «Спасибо за чудесный вечер. Надеюсь на повторение. Герман». Не удержавшись, Олеся кинулась к скрипичному футляру. И ни на мгновение не задумалась. Знаменитый вальс Доги из фильма «Мой ласковый и нежный зверь». Нежный и пронзительный, как эти цветы посреди вьюги. Или, может, правильнее что-то из «Щелкунчика»? Нет, все-таки первая мысль была точнее.

Бабушка стояла в проеме кухонной двери и смотрела… странно.

– Тебе не нравится? – обиделась Олеся. – Посмотри, он ведь не по интернету этот букет заказал, а сам выбирал! И карточку собственноручно подписал! И вкус у него безупречный. Большинство мужчин выбрали бы розы, да еще позволили бы, а то и велели бы напихать в них бусинок, блесток и прочей мишуры – для вящей романтичности. А тут – строго и прекрасно. Я, может, таких прекрасных никогда не получала!

– А ты уже оправдываешься? Перед кем? Передо мной – не надо, я тебе не враг. Значит, сомневаешься и сама? – Таисия Николаевна говорила спокойно, только в голубой свой махровый халат куталась старательно, точно знобило ее.

Олеся медленно убрала скрипку, так же медленно закрыла футляр. И в самом деле – почему она оправдывается? Дурацкая привычка. Вечно так. И совсем тихо сказала:

– Мне очень нравится Герман.

– Это уже лучше, – бабушка кивнула. – Приводи как-нибудь к нам познакомиться.

– Что, вот прям сразу? – Олеся покраснела. – Он может решить, что я рассчитываю на…

– А ты не рассчитываешь? – парировала бабушка. – Знаешь, как говорят? Мужчина еще только поцеловать собирается, а женщина уже третьему общему ребенку имя придумывает.

– Ба! Зачем ты так?!

– Так – как? Ничего в том плохого нет, женщины по природе своей хранительницы, а думать о будущем – лучше, чем стрекозой порхать. Лесенька, я же за тебя волнуюсь. Цветы – ладно, но помнишь, как у Пушкина? В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань.

Господи! Опять Пушкин! Как сговорились все!

– Ба! Там-то да, Мазепа старик, а Мария вся такая юная. Ты беспокоишься из-за того, что Герман богат? Думаешь, среди богатых не бывает хороших людей? Кто меня учил не судить сгоряча?