Просто Чудо
Шрифт:
Ходиков смотрел на раскрасневшегося изобретателя и все представлял себе Дусю и Олечку – как они в девятом часу будут сидеть на кухне и гадать – как им быть: обычно они встречали его вместе, но сегодня его электричка придет позже, когда уже стемнеет, наверное… Страшно, конечно, – Сан Саныч своим любимым девочкам такие героические поступки запрещал, но с другой стороны…
С другой стороны – ну до чего же приятно – после затянувшегося рабочего дня, после часовой тряски в электричке – выйти на пропитанную нестоличным воздухом платформу и обнять их обеих, пахнущих малиной, деревенским молоком и свежим загаром.
– Чертежик я вам, Сан Саныч, конечно же, тут приложил, – спустил его тут на землю академик Шутов, – Как полагается. Во всех подробностях. Поизучайте
– Ну уж это, положим, уже из области фантастики, – заметил на это Сан Саныч и заговорщицки улыбнулся, – Куда загнули, однако…
Кадык на шее изобретателя снова нервно заерзал.
– Пока, фантастика, Александр Александрович, пока, – гулко сглотнув, произнес Шутов, – Разумеется, на сегодняшний день мы пока еще не в состоянии запускать в путешествия по временам людей и тяжелые космические корабли. Финансовых средств на такие роскошества пока не хватает. Но зато уже ничто не помешает нам при помощи моей машины отправлять в разные исторические времена наши послания. С позиций нашей видавшей виды и оттого особенно мудрой и сознательной современности передавать им туда, назад, наши разумные наставления, вопросы, упреки, предостережения. При помощи специально встроенных в мою машину источников гамма-лучей можно будет и поздравления ко дню рождения какой-нибудь там предстоящей стать великой исторической личности заблаговременно посылать, и соболезнования родным и близким какого-нибудь усопшего, при жизни так и не признанного гения. Ну и просто общий надзор над нашим прошлым осуществлять иной раз тоже не помешает. Ради всё тех же, как говорится, наших детей и внуков…
Сан Саныч смотрел, как кадык мечется вверх-вниз по тощей профессорской шее и по-прежнему думал о Дусе. Теперь уже только о ней, о ней одной.
Чем-то она теперь занимается? В это время дня она с Олечкой обычно уже возвращается с послеобеденного купанья в канале. Скинув гороховый сарафан и оставшись в одном нижнем белье, атласно-розовом бюстгальтере и белоснежных, в разношенный горошек трусах, чистит картошку к ужину. Бретельки бюстгальтера врезаются в её мягкую, усыпанную ставшими Сан Санычу за столько-то лет родными родинками, всю в загарной чересполосице спину. Стоит себе там, на их дачной кухоньке и мурлычет «Прощанье Славянки». Или же что-то из их старинного студенческого фольклора. Про ночной костер на целине и про спальный мешок на двоих и тепло палатки.
«Нам еще говоря-ят, что вся жизнь впереди,
Только ю-юность нельзя повтори-ить…»
Как всегда Дуся фальшивит, но делает это как-то до невозможности мило.
От одной только мысли о немолодом ее любимом теле, от одного только воображаемого звука на знакомый лад изуродованной народной мелодии, у Сан Саныча нежно замлело под языком и захотелось жить долго-долго. На радость себе и Дусе. И внучке Олечке, конечно же, тоже.
– Вы кажется, не слушаете меня, Александр Александрович? – услышал он тогда снова верткий голос академика Шутова, – Я вижу, мое изложение Вас уже утомило. Вы бы хотели, наверное, с моей «Машиной Времени» лично ознакомиться? Как говорится, с глазу на глаз…
– Да-да, конечно! – спохватился Сан Саныч, зардевшись, как нашкодивший отрок, – Лучше так. Я ваш проект, в самом деле, лучше уж сам изучу. Оставьте папку и приходите через неделю.
Кадык вдруг рванулся вверх и застыл. Застрял.
– Как? Как же я ее вам оставлю? – прошептал изобретатель в ужасе.
Взгляд его впервые заметался по комнате, по кипам сваленных на столах и на полу бумаг.
– Она ведь у меня единственная. Эта папка! Другой такой в мире нет! Собранные в ней чертежи и формулы – плод
Глаза его рыскали из угла в угол со скоростью, близкой к скорости света. Это были как раз те глаза, которые Сан Саныч предпочитал видеть у посещавших его изобретателей. Испуганные и заискивающие.
– Кто, скажите, будет отвечать за ход истории, если вы это чудо мое потеряете? – уже почти задыхался хозяин «Машины Времени», – Скажите – кто!? Пушкин?!
– Я! – усмехнулся над таким неприличным отчаяньем Сан Саныч, – Лично. Да не убивайтесь вы так. Что я – не понимаю? С моим-то без малого сорокалетним патентоведческим опытом. Я вам сейчас расписку дам.
И сорвав титульный лист с отвергнутой им еще утром заявки на патентирование средства по консервированию любви в законном браке, аккуратным канцелярским почерком вывел на нём.
«Понедельник, 19 августа. Проект «Машины Времени» от акад. И.Г.Шутова Патентным Ведомством на обработку принят. За предварительным решением явиться в понедельник 26-го августа. Лично.”
И подписался: А.А.Ходиков.
Уж лучше бы он этого, право, не делал. Своей личной фамилии к грозящему превратиться в мокрое делу собственноручно не подшивал. Без расписки-то еще, может быть, и без кровопролития бы обошлось. Без преступления. Без суда. В самом деле – долго ли папку в дебрях канцмакулатуры с невинным лицом потерять, когда толком спросить не с кого? Не в первый же раз такому случаться – величайшее изобретение человечества в бумажной реке, именуемой Бюрволокита – как котенка утопить. Как еще на заре Сан Саныча службы в патентном ведомстве однажды случилось: чей-то бесхозный план электрификации всей земли посредством приручения энергии падающих звёзд вдруг взял будто сквозь землю провалился. Сгинул, канул, как какая-то Атлантида, будто и не было его никогда. Как будто кому-то в чем-то он сильно мешал. Так ведь и не нашли, хотя изобретатель не раз еще потом приходил, шумел в коридорах, безобразничал, голословно матюкался, и даже, чудак-человек, плакал.
Исай Георгиевич Шутов не такой. Он без толку матюкаться и плакать не станет. Тёртый он тип, раз в заокеанские академики пролез: ходы-выходы знает, и пропуска к ним имеет, на любой случай. С распиской-то в руках до самого-самого верху дойдет. Аж до самого Главного. С Сан Саныча-то неподдельной подписью. Осрамит Ходикова на весь мир и достойно накажет. Ладно если только оштрафует, тринадцатой зарплаты лишит. И пенсии. А что если еще чего похлеще придумает с его-то ёмким, неугомонным и, несомненно, подлым умом. Изобретатель все-таки. А что если вообще – вечный позор и тюрьма?
Хотя, с другой стороны – откуда, собственно, было Сан Санычу предугадать, что с распиской этой судьбоносная такая оплошность выйдет? Не мог же он, в самом деле, заранее знать что за неистовый механизм – эта самая, академика Шутова «Машина Времени». И что за коварный, прямо-таки подколодной змеи потенциал в ней, за внешне относительно невредными чертежами и формулами заложен…
Ему ведь попервоначалу и самому эта идея вполне даже интересной показалась, занимательной, перспективной: по ошибкам прошлого поганой метелкой пройтись. Дусе, к примеру, побольше ласковых слов за их долгую совместную жизнь подшептать. Задним, как говорится, числом и порядком. А то ведь по будням-то всё просторного времени за тридцать лет, как следует, не нашлось. Или опять же – всё ту же Дусю свою чем-нибудь поистине стоящим, всемирно-историческим побаловать. Спасенную, к примеру, тополиную Искоростень, столицу древлян-погорельцев, к ногам ей положить. Как Шлиман в свое время женке своей – им лично, собственноручно отрытую Трою. Чтобы было и у нее что-то своё, материальное ощутимое, чем можно перед подругами похвастать. «Вот мол, какой у меня супруг, не просто замшелый планктон офисный, а значительный, по глобально-эпохальным решениям специалист…»