Просто Давид
Шрифт:
— Я пришел… узнать, как здоровье кошки… Джульетты, — начал он, немного смущаясь. — Решил, что лучше навестить вас, чем читать, — объяснил он Джилл, стоя в дверном проеме.
— Здорово! Я так рада! Я надеялась, что ты придешь, — приветствовала его девочка. — Входи же и посмотри, как поживает Джульетта, — добавила Джилл торопливо, в последний момент вспомнив, что брату не слишком понравилось ее нескрываемое восхищение этим странным мальчиком.
Джульетта, пробужденная от дремы, сначала была склонна отказать посетителю во внимании. Однако
Завоевав внимание котенка, Давид с некоторым беспокойством огляделся. Он начал задаваться вопросом, зачем вообще пришел, и жалеть, что не отправился вместо этого к Джо Гласпелу. Ему хотелось, чтобы Джилл не рассматривала его так, сидя рядом, но говорила бы — все равно что. Но Джилл, очевидно, онемев от смущения, нервно завязывала угол фартука в узелок. Давид пытался вспомнить, о чем говорил несколько дней назад, и спрашивал себя, что же ему так понравилось. Он мечтал, чтобы тишина прервалась — как угодно, и вдруг из комнаты в глубине дома полились звуки скрипки.
Давид поднял голову.
— Это Джек, — застенчиво произнесла девочка, которая мечтала о том же. — Он играет на скрипке, прямо как ты.
— Правда? — просиял Давид. — Но… — он остановился, прислушался и тут же нахмурился.
Вновь и вновь скрипка играла одну и ту же фразу — и вариации в ней говорили о нерешительности пальцев и управлявшего ими разума. Последовательность нот повторялась с досадным постоянством и еще более досадными различиями. И тогда Давид вскочил, довольно бесцеремонно опустив Джульетту на пол — к вящему неудовольствию избалованной юной аристократки.
— А где же он? Я бы ему показал, — вскричал мальчик и, уловив командные нотки в его голосе, Джилл невольно поднялась и открыла дверь в берлогу Джека.
— О, пожалуйста, мистер Джек, — заторопился Давид, входя в комнату. — Разве вы не видите? У вас выходит неправильно. Если б вы только разрешили мне показать, мы бы сразу все исправили!
Мужчина со скрипкой уставился на мальчика и опустил смычок. Лицо его медленно заливал румянец. Фраза была особенно трудной, и не давалось скрипачу, но от этого вторжение мальчика не показалось ему более уместным.
— Ну да, конечно, исправили бы, — немного резко ответил он. — Не утруждайся, мальчик, умоляю.
— Но это нисколечко не трудно, — с жаром взмолился Давид, полностью игнорируя сарказм в словах собеседника. — Я хочу это сделать.
Несмотря на раздражение, мужчина хохотнул.
— Ну, Давид, я тебе верю. И гарантирую, что ты беспечно набросишься на концерт Брамса, как на шестерых хулиганов с кошкой в тот раз — и так же будешь надеяться на победу!
— Но это правда легко, если знать, как, — засмеялся мальчик. — Смотрите!
К своему удивлению, мужчина обнаружил, что передает скрипку и смычок в нетерпеливые тонкие руки. Секунду спустя он отпрянул в изумлении. Заковыристые ноты упали со смычка Давида — ясные, четкие, но все же связанные друг с другом, словно круглые
— Видите, — вновь улыбнулся мальчик и опять сыграл фразу, на этот раз медленнее и с явным упором на трудную часть. Затем, словно охваченный непреодолимым порывом, он набросился на следующую фразу и технически безупречно сыграл струящуюся каденцию, завершавшую фрагмент.
— Ну и ну! — изумленно выдохнул мужчина, принимая протянутую скрипку. И сразу с жаром спросил:
— Ради всего святого, кто ты такой, мальчик?
Лицо Давида сморщилось от горестного удивления.
— Ну как же, я Давид. Разве вы не помните? Я был здесь на днях.
— Да, да, конечно, но кто научил тебя так играть?
— Папа.
— Папа! — повторил мужчина, изобразив комическое отчаяние. — Сначала латынь, потом джиу-джитсу, а теперь еще и скрипка! Мальчик, кем же был твой отец?
Давид поднял голову и чуть-чуть нахмурился. Его так часто, причем без всякого сочувствия, расспрашивали об отце, что это стало вызывать у него отторжение.
— Он был папа — просто папа, и я очень-очень его любил.
— Но как его звали?
— Я не знаю. Кажется, у нас не было фамилии, как… как у вас здесь. В любом случае, даже если она и есть, я ее не знаю.
— Но, Давид, — теперь мужчина говорил очень мягко и осторожно. Он знаком пригласил мальчика присесть на низкое сиденье рядом. Девочка тоже оказалась поблизости. В ее глазах светился интерес.
— Нет, Давид, у него должна была быть фамилия. Ты никогда не слышал, чтобы его как-то называли? Подумай хорошо.
— Нет, — Давид сказал одно-единственное слово и отвел взгляд.
В первый раз с тех пор, как он пришел в долину, он подумал, что отец, возможно, хотел скрыть их фамилию. Однажды мальчик-молочник спросил, как называть отца, а тот рассмеялся и ответил: «Думаю, придется величать меня «стариком с горы», как говорят в деревне». Насколько помнил Давид, отец больше никогда не говорил о своем имени. Раньше мальчик не придавал этому значения, но поскольку здесь, внизу, фамилия была такой важной, он задался вопросом, не хотел ли отец сохранить ее в тайне. Если так, то Давид был даже рад не знать ее, ведь это позволяло не отвечать любопытным людям, которые задавали очень много вопросов. И еще Давид был рад, что люди не смогли прочесть имя отца в конце второй записки в самое первое утро.
— Но, Давид, подумай. Разве никто не называл отца по фамилии там, где вы жили?
Давид покачал головой.
— Я уже говорил вам. Мы были совсем одни — в домике высоко на горе.
— А… твоя мама? — и вновь Давид покачал головой.
— Она мама-ангел, а мамы-ангелы не живут в домах, знаете.
Последовала короткая пауза. Затем мужчина тихо спросил:
— А ты всегда там жил?
— Папа говорил, шесть лет.
— А до этого?
— Я не помню.
В голосе мальчика послышались нотки сдержанной боли, которые не ускользнули от мужчины.