Просто Давид
Шрифт:
— Да что же такое с Джеком? — выдохнула Джилл и в изумлении умолкла.
А потом спросила:
— Давид, а люди сходят с ума от радости? Понимаешь, вчера Джек получил две чудесные новости. Одна была от доктора. Джека осмотрели, и доктор говорит, все в порядке, так что теперь он может в любой момент ехать в город и возвращаться на работу. Тогда я пойду в школу, ну, ты знаешь, в школу для юных леди, — завершила она важно.
— Он здоров? Как чудесно! А какая же вторая новость? Ты сказала, их было две, только лучше этой и быть не может. Он выздоровел — совсем выздоровел!
— Вторая?
— Почему же нет, — заключил Давид. — Он нашел свою работу — понимаешь? Там, в большом мире. И он будет ее делать. Я знаю, что бы чувствовал, если бы нашел свою, о которой говорил отец! Чего я не понимаю, так это почему, хотя мистер Джек узнал обо всем этом вчера, он не радовался так и ждал сегодняшнего дня?
— Да, интересно, — сказала Джилл.
Глава XXV
Прекрасный мир
Ранней зимой Давид открыл в своей скрипке много новых песен, и все они были очень красивы. Сначала в них отразились добрые взгляды и поступки, которыми забрасывали мальчика со всех сторон. А еще была первая снежная буря, когда пушистые хлопья превратили весь мир в волшебное белое царство. Однажды Давид сыграл об этом мистеру Стритеру и страшно разочаровался, когда выяснилось, что тот не понимает смысла песни.
— Но разве вы не видите? — взмолился Давид. — Я рассказываю, как грушевые цветы вернулись и говорят вам, как они рады, что вы их тогда не убили.
— Грушевые цветы — вернулись! — воскликнул старик. — Ну нет, этого я не вижу. Где же твои цветы?
— Ну как же, за окном и везде, — подсказал мальчик.
— Там! Чтоб я провалился! Мальчик, ты… ты уж верно не о снеге говоришь!
— Конечно, о снеге! Неужели вы не видите? Дерево было как большое облако снежинок, разве вы не помните? Ну а теперь этого нет, зато гораздо больше деревьев стоят в облаках, и белые лепесточки танцуют, празднуя и говоря вам, что обязательно вернутся на следующий год.
— Ух, чтоб я провалился! — снова воскликнул мужчина. Потом он вдруг от души расхохотался, закинув голову. Давида не обрадовал ни этот смех, ни пятицентовик, который мужчина сунул ему чуть позже, но он не знал, что и этот смех, и подаренная монетка были настоящими вехами на незнакомом пути для этого нечувствительного человека.
Вскоре Давида ждал большой сюрприз — он узнал, что его любимая Госпожа Роз и не менее любимый мистер Джек поженятся в начале нового года. Мальчик был так поражен этой новостью, что даже его скрипка умолкла, и сам он тоже сразу не смог ничего сказать. Но однажды он заявил мистеру Джеку, как мужчина мужчине:
— Я думал, мужчины, когда хотят жениться, ухаживают за женщинами. Так бывает в книгах. А вы… вы почти ни слова не сказали моей прекрасной Госпоже Роз. А однажды, давно, говорили, что едва ее помните. Так как же это объяснить?
И мистер Джек рассмеялся, но одновременно покраснел, а потом рассказал все — что у них с мисс Холбрук на самом деле произошла история принцессы и нищего и что Давид невольно обеспечил
Как же Давид смеялся, обхватив себя руками от радости! И какую же прекрасную, прекрасную мелодию он обнаружил в звучных струнах своей скрипки, когда взялся за нее!
Случилось так, что именно эту песню он играл в своей комнате в субботу, в послеобеденный час, когда на ферму Холли пришло письмо от давно потерянного сына Джона.
Внизу, на кухне стоял Симеон Холли, держа в руке письмо.
— Элен, у нас письмо от… Джона, — сказал он.
То, что Симеон Холли вообще об этом заговорил, свидетельствовало, как далеко, очень далеко прошел он по своей незнакомой дороге со времени предыдущего письма от сына.
— От… Джона? О, Симеон! От Джона?
— Да.
Симеон сел и вставил кончик ножа под клапан конверта, пытаясь скрыть дрожь.
— Посмотрим, что… он пишет.
У постороннего слушателя могло бы сложиться впечатление, что письма от Джона приходят каждый день.
В письме говорилось:
«Дорогой отец,
Я уже дважды писал тебе, но не получил ответа. Однако я собираюсь сделать еще одно усилие и попросить о прощении. Нельзя ли мне приехать к вам на это Рождество? Теперь у меня самого есть сын, и я очень тоскую по вам. Я знаю теперь, что чувствовал бы, повтори он мой поступок в будущем.
Не стану тебя обманывать — я не бросил искусство. Однажды ты велел мне выбирать между тобой и ним — полагаю, выбор я сделал. По крайней мере, я сбежал. Но, несмотря на это, спрашиваю тебя еще раз: нельзя ли мне приехать на Рождество? Ты мне нужен, отец, и мама нужна мне тоже. И я хочу, чтобы вы увидели моего мальчика».
— Ну? — сказал Симеон Холли, пытаясь говорить холодно и спокойно, чтобы не показать, насколько глубоко тронут. — Ну, Элен?
— Да, Симеон, да! — задыхаясь, ответила его жена, и в ее умоляющем взгляде и голосе отразился целый мир материнской любви и тоски. — Да, ведь ты разрешишь!
— Дядя Симеон, тетя Элен, — позвал Давид, топоча вниз по лестнице, — в моей скрипке нашлась такая прекрасная песня, и я буду играть ее снова и снова, чтобы точно запомнить ее для папы — ведь этот мир прекрасен, дядя Симеон, правда? А теперь послушайте.
И Симеон Холли слушал — но слышал не скрипку. Для него звучал голос кудрявого мальчика из прошлого.
Когда чуть позже Давид закончил игру, на него смотрела только женщина — мужчина уже сел за письменный стол с ручкой в руках.
Джон, жена Джона и сын Джона приехали за день до Рождества, к сильнейшей радости всех обитателей фермы Холли. Джон оказался большим, сильным и загорелым после долгих этюдов под открытым воздухом — сын, которым стоит гордиться и на которого можно положиться на склоне лет. Миссис Джон, говоря словами Перри Ларсона, оказалась «уж такая куколка». По словам матери Джона, молодая леди была невероятно точным воплощением дочери, о которой миссис Холли так долго и отчаянно мечтала, — милой, обаятельной и красивой. А маленький Джон — маленький Джон был самим собой и не стал бы лучше, будь он херувимом, спустившимся с небес, — каковым его и считали обожающие его бабушка и дедушка.