Простор
Шрифт:
— Почему ты сердишься? — удивлённо спросила Геярчин.
— А я тебя не понимаю: когда Ильхам подходит, так ты держишь себя как королева, не замечаешь его. А стоит ему повернуться и уйти, как ты с тоской смотришь вслед. Любишь ты его или только мучаешь?
Геярчин помолчала, не находя ответа. Прямой вопрос Тоси застиг её врасплох. Наконец она тихо спросила:
— А разве ты никого не любила? Разве ты не знаешь, как это всё сложно?
И вдруг неприступная хохотушка и резкая насмешница Тося закрыла лицо руками и горько заплакала.
— Тося!
Тося отняла руки от лица и улыбнулась сквозь слёзы.
— Я просто идиотка… Думала, что всем легко, а лишь мне одной тяжело. Я сейчас поняла, что и тебя упрекать нельзя. Только тебе лучше: вы любите друг друга и просто говорить об этом боитесь, а я вот говорить не боюсь, да он не любит меня, даже просто не замечает…
— Кто? — спросила Геярчин, начиная догадываться, в чём дело.
— Ну, он, — смущённо ответила Тося. — Ну, в общем он, и всё тут. Давай заканчивай и пошли работать.
В эти дни один Асад был хмурым и, против обыкновения, неразговорчивым. Он работал на машине, возившей зерно от комбайна на ток. Геярчин он видел мельком. Трактористы и комбайнёры ночевали в полевых станах, а шофёры возвращались в совхоз.
Жара допекала Асада. Было тяжело сидеть за баранкой. И мысли его были заняты не тем, как бы сэкономить время и сделать побольше рейсов, а тем, выгорит ли у него одно давно задуманное им дело.
Агрегаты Ашрафа и Алимджана были передовыми во второй бригаде. Напоминая им, что бригада Саши Михайлова хочет взять реванш за весеннюю пахоту, Тогжан говорила:
— Не сдавайтесь, я на вас надеюсь…
За работу принимались, едва начинало светать. Алимджан любил смотреть по утрам в голубовато-серые поля. Они постепенно розовели, потом становились бронзовыми и, когда солнце всходило, полыхали ослепительным золотистым светом.
Однажды Алимджан сказал:
— Знаете, ребята, когда я был пастухом и мы стригли овец, мне всегда было жалко какого-нибудь красивого барана класть под ножницы! Какая шерсть! Обидно его пускать голым. И вот сейчас так же: какие красивые поля, какие колосья! Даже жалко косить…
Ашраф возразил:
— Весной работали, мёрзли, мокли, парились, а теперь вдруг жалко?! Затем и трудились, чтобы сейчас убрать хлеб.
— Я понимаю, — согласился Алимджан, — только уж очень хороши поля!
— Хватит рассуждать, — усмехнулась Тогжан. — Пора работать.
Ашраф в эти дни много пел, говорил, смеялся — настроение у него было великолепное. И, как всегда в таких случаях, Алимджану приходили на ум горькие мысли. Он вздыхал: что ж, Ашраф достоин любви такой красавицы, как Тогжан.
В обеденный перерыв Алимджан сказал:
— Знаешь, я подсчитал, что мы теряем время на разворотах и перекурах. Хоть и минуты тратим, а всё-таки время уходит. Можно работать быстрее. Тогда на один круг больше пройдём.
— Надо попробовать, — хмуро согласился Ашраф.
Алимджан словно хотел уморить своего друга,
Да и было бы просто позорно отступить, когда он сам предложил Ашрафу работать в таком темпе.
Ашраф, не видя Алимджана, вёл с ним на расстоянии воображаемую беседу: «Как вы себя чувствуете, дорогой товарищ? Может быть, устали? Может быть, хотите отдохнуть? Что касается меня, то я нисколько не устал. Скорее вы сдадитесь, чем я…»
Вечером Тогжан. с изумлением сказала:
— Вы знаете, что установили рекорд?
Ашраф пожал плечами.
— Почему рекорд? Мы просто экономили время, как предложил мой друг Алимджан.
— Это его идея? — удивилась Тогжан.
— Алимджан хотел узнать, хватит ли у меня сил.
— И как? Хватило, Ашраф?
— Ещё осталось.
Она обратилась к Алимджану:
— На тебе лица нет! Тебе надо отдохнуть, а то заболеешь!
Алимджан радостно улыбнулся, но девушка так же насмешливо жалела уже Ашрафа:
— Бедный Ашраф! Ты сам-то на кого похож?! А говоришь — ещё силы остались. Замучил тебя Алимджан? Да? И зачем ты только согласился?
Ашраф рассмеялся.
— Я сам виноват… Говорят, что Молла Насреддин однажды стоял у ворот и дымил кальяном. Вдруг подъезжает всадник. Молла и говорит ему: «Вижу, ты проделал трудный путь и сильно утомился. Останься отдохнуть, будь моим гостем». Всадник, который хотел было дальше ехать, обрадовался и решил воспользоваться любезным приглашением. Спешившись, он спросил: «Молла, а куда мне привязать мою лошадь?» Молла расстроился и ответил: «Привяжи к моему языку».
Все рассмеялись.
— Если не уморите друг друга, — сказала Тогжан, — то знамя завоюете.
Вечерам этого же дня пришла телефонограмма из Иртыша: надо срочно принять новое оборудование для мастерской.
В горячую пору последних дней уборки нельзя было отрывать людей от дела. И всё же Соловьёву пришлось снять с трактора Ильхама и отправить его с уста Мейрамом в город, чтобы поскорее закончить приёмку. Ночью они выехали из совхоза.
А утром на участке Геярчин случилась беда.
Пропал Асад, машина которого была прикреплена к агрегату Геярчин. В ожидании следующей машины пришлось остановить комбайн. Людей в эту пору не хватало, шофёры ценились на вес золота, и заменить Асада было не так-то легко. Пока Саша улаживал этот вопрос, комбайн работал с перерывами.
Один из шофёров, приехавший с водой, сказал, что Асад, получив какую-то телеграмму, поставил свою машину в гараж и, собрав наспех веши, уехал в Иртыш.