Простые числа
Шрифт:
— Но вы только что сказали…
Веденеев остановился напротив двухэтажного дома, за которым начинался пустырь. Я никогда не бывал в этой части поселка, делать мне здесь было нечего, лес находился в противоположной стороне, дорога к станции тоже. В двухэтажке жили, скорее всего, четыре семьи, это был обычный кирпичный дом, выглядел он старым и унылым, но и день тоже сегодня был не радостным…
— Я сказал, — Веденеев подошел к обшарпанной двери, когда-то коричневой, а теперь похожей на покрытого струпьями больного проказой, остановился и повернулся ко мне. — Я сказал, что Ася, скорее
— Наоборот? — я все еще не понимал, хотя мог бы уже сложить те самые два и два.
— Может, она что-то помнит, — вздохнул Михаил Алексеевич, — а если нет… Ну, значит, уйдем тогда, что с нее взять…
Он наконец поднял руку и трижды позвонил — знал, наверное, к кому сколько звонков. Когда дверь открылась, на пороге возникла женщина удивительной красоты, и у меня перехватило дух: купчиха с картины Кустодиева! Впрочем, одета она была просто: в теплую коричневую юбку и тяжелую шерстяную кофту, каштановые волосы забраны на затылке в пучок, а глубокие синие глаза смотрели отчужденно и даже, по-моему, враждебно. Она совсем не походила на Асю, но по тому, как отреагировал на ее появление Веденеев, я все-таки решил, что это — Асина мать, да так оно сразу и оказалось, когда женщина спросила, глядя не в глаза участковому, а на его форму:
— Асенька что-то…
— Ничего, Наталья Никитична, — быстро сказал Веденеев. — Уверяю вас, все в порядке.
— Вы… — она посмотрела на меня, и мне показалось, что она меня узнала, хотя я точно мог сказать, что никогда прежде ее не видел.
— Это Петр Романович Амосов, — представил меня Веденеев. — Сейчас на пенсии… Мы можем войти?
— Да, конечно, — Наталья Никитична посторонилась, и мы вошли сначала в темный подъезд, потом поднялись на второй этаж по типичной питерской лестнице с оббитыми ступеньками и оторванными перилами и вошли в квартиру, где ощущался странный запах чего-то пряного.
Я все еще не понимал, о чем собирался говорить Веденеев — с Аси-ной мамой или с самой Асей, что, по-моему, было не только бессмысленно, но и, возможно, не очень-то полезно для душевного здоровья девушки, если, конечно, ее состояние можно было хоть в какой-то степени назвать душевным здоровьем. Мне почему-то стало не по себе, когда я представил, как Ася смотрит на Веденеева ничего не понимающим взглядом, а тот задает вопросы, совершенно ей непонятные, и девушка начинает нервничать…
К счастью, в комнате, куда завела нас Наталья Никитична, Аси не было — возможно, ее вообще не было дома, потому что нас окружала вязкая тишина, и каждый шаг отдавался в ушах, будто удар тяжелого молота о мягкую, податливую наковальню.
Я думал, что участковый спросит сейчас, где Ася, но Михаил Алексеевич, так и не сев на предложенный ему стул у круглого стола, покрытого белой скатертью, задал неожиданный вопрос:
— Скажите, Наталья Никитична, Ася вчера не простудилась?
— Слава Богу, — не найдя в этом вопросе ничего странного, ответила Асина мама. — Вроде обошлось. Но я, конечно, сразу поставила ее под горячий душ, потом насухо обтерла и… ну… дала выпить граммов пятьдесят. Шубка была мокрая насквозь. Не
— Да-да, — быстро ответил Веденеев. — Вы, значит, спросили, а она не сказала.
— Она что-то не то сделала? — опять забеспокоилась Наталья Никитична. — Почему вы спрашиваете?
— Ничего она не сделала, — повторил Веденеев. — Уверяю вас. Это Асины валенки в передней?
— Да, — кивнула Наталья Никитична. — А что?
— Они до сих пор мокрые, я видел.
— Мокрые, — вздохнула Наталья Никитична. — И еще будут сохнуть, они медленно высыхают. Поэтому я сегодня Асю на улицу не пустила. Да она сама… Как вчера заснула, так и спит до сих пор. Я все щупаю лоб — нет ли жара. Нет, слава Богу.
— Ну и замечательно, — улыбнулся Веденеев и встал. — Не будем вам мешать, Наталья Никитична.
— Но… Вы так и не сказали…
— Да не беспокойтесь вы, — отмахнулся Веденеев, топая в прихожую, где рядом с обувным ящиком действительно стояли темные небольшие валенки, аккуратные и, похоже, не очень-то дешевые. — Все в порядке, я просто обход делаю, вот мы с Петром Романовичем и зашли по дороге…
— Понимаю, — сказала Наталья Никитична, закрывая за нами дверь. Она, похоже, действительно ничего не поняла, в то время как до меня дошел наконец ход мыслей Веденеева.
— Значит, вы считаете, — начал я, когда мы вышли на улицу и двинулись обратно, в сторону Балтийской, — что Ася попала в полынью, Олег Николаевич увидел, бросился спасать…
— …И спас, — думая о чем-то своем, отрешенно отозвался Михаил Алексеевич. — Вытолкнул ее на лед, да. Она и убежала. Той же дорогой, что пришла к пруду.
Я живо представил эту картину. Олег Николаевич медленно бредет по тропинке, думает, как обычно, о своих числовых конструкциях, слышит чей-то крик, видит, как барахтается в ледяной воде Ася, только голова торчит, сейчас тяжелый полушубок утащит ее на дно, что делать, Парицкий бросается на помощь, дальше не знаю, может, и под ним проваливается лед, а может, он доползает до полыньи, тянет Асю за руки, а она сопротивляется…
— О чем вы думаете, Петр Романович? — прервал мои размышления Веденеев.
Я вздрогнул. Мы уже дошли до угла, мне надо было налево, а участковому, если он собирался к себе на работу, — направо.
— Надо, наверное, чтобы все знали, что произошло на самом деле,
— пробормотал я. — Олег Николаевич поступил, как…
— А сам бы он хотел, чтобы узнали все? — прервал меня Веденеев.
— И Асина мама хотела бы, чтобы все узнали? На Асю и без того косятся, а если пойдут разговоры, что из-за нее человек погиб…
— Но…
— Вот именно — но. Надо подумать. Подумайте, хорошо, Петр Романович? У меня еще много работы сегодня. Потом мы с вами поговорим об этом.
Мы обменялись рукопожатиями и разошлись в разные стороны. Я шел домой и думал вовсе не о том, о чем, как представлялось Веденееву, должен был думать. Я думал о том, что Парицкий, направляясь вчера к пруду, знал… Не предчувствовал, но знал точно. Что именно? Что увидит барахтающуюся в полынье девочку? Или знал только то, что именно сегодня должен будет принять решение, которое…