Против света
Шрифт:
— Хочешь выйти и повидать всех? — тихо предложила тетя.
Дядя сердито посмотрел на нее, затем, повернувшись ко мне, вновь указал на книги.
— Нужно сперва закончить цикл. Примемся же за работу!
Я не вполне понял, о чем он. Подразумевал ли он, что в каком-то смысле способствовал сочинению моих книг? Эта гипотеза могла бы объяснять, отчего ребенком я чувствовал в его присутствии близость потустороннего.
Он вновь заговорил:
— Если выйдешь в сад, ты снова всех увидишь, но опять станешь
Я промолчал, обдумывая значение его слов. Шел 1986 год, — по крайней мере, в этой комнате, в этом сне. Мой дядя утверждал, что там, в саду, — 1936 год. Он вновь заговорил, прервав мои раздумья.
— С другой стороны, если ты интересуешься людьми больше, чем Работой, — это слово он выделил, — ты можешь пройти через врата, о которых сейчас пишешь.
Выводы, следовавшие из его объяснений, потрясли меня.
— А где же врата?
Он с улыбкой указал на стены.
— В одной этой комнате несколько врат. Повсюду на земле их великое множество. Но их можно увидеть, если смотреть внутрь, а не на поверхность.
Я проследил его взгляд. Дядя смотрел на овальное зеркало, висевшее над камином. С ностальгическим трепетом я узнал стоявшую на полке вазу из стеатита, разрисованную фигурками обезьянок. В детстве я обожал ее. Она напомнила мне о фантазиях, пробужденных чтением рассказов Мейчена и Лавкрафта — давным-давно, в этой самой комнате. Ваза, приковавшая мое внимание, точно выпустила в воздух облако воспоминаний. От этого все в комнате утратило четкость. Я отвернулся от вазы и сосредоточился на приоткрытой двери. Затем вопросительно взглянул на дядю.
— Зеркало?
— Вот именно. Ты можешь снова вернуться в те времена, если захочешь.
— Это замечательно, — ответил я. — Но одно дело войти в дверь, и другое — пройти через зеркало.
— Но ты ведь только что в него вошел, — сказал он. Тетя прервала нашу беседу, хоть и описанную здесь просто, но для меня довольно изнурительную.
— Видишь ли, дорогой, — сказала она, — через зеркало ты можешь перенестись в любое время, а через дверь — только в одно, в данном случае, — в 1936 год. Но если ты это сделаешь, ты вернешься только через пятьдесят лет по земному времени.
— А вы останетесь здесь? — спросил я, отчего-то полагая, что если я выйду в сад, тетя, дядя и кузина, которая теперь почти растворилась в воздухе, тоже последуют за мной.
— Не совсем так, — ответила она, читая мои мысли. — Возможно, ты поймешь, если вспомнишь рассказы людей, которые чуть не утонули. Они не просто вспоминали — они прожили заново, во вспышке, но по их собственной полноценной шкале времени, свою жизнь от рождения до полусмерти. Однако на взгляд стороннего наблюдателя прошло лишь несколько минут или даже секунд.
Я взвесил ее слова, стараясь полностью осознать
— Но если ты попытаешься использовать врата с пониманием, — продолжала тетя, — тебе, прежде всего, придется отказаться от тела.
Она улыбнулась мне знакомой улыбкой. На меня нахлынула жуткая печаль. Я посмотрел на кушетку: моя кузина была похожа на быстро таявшую серую льдинку.
Тетя огорчилась, заметив, как встревожила меня столь страшная дематериализация, которая, впрочем, судя по бесстрастию дяди, была обычной для их уровня сознания — если только мы с ним видели одно и то же.
— А что вон за той шторой? — спросил я, указывая на эркер позади стола. Тетя откликнулась шепотом:
— Для каждого из нас там что-то свое. Здесь все не так, как в саду. В саду мы все вместе. Я не знаю, что сейчас за шторой.
— Пройдешь врата и узнаешь, — сказал дядя Генри.
— Но тогда у меня не будет тела, чтобы вернуться, — задумчиво пробормотал я.
— Видишь, все свелось к твоему телу. Тебе страшно оставлять его, но ты хочешь выяснить, что находится за его пределами. Вспомни Платона: «Если мы хотим изведать что-то досконально, следует отбросить тело».
Я зашел с другого конца:
— Но ты же только что сказал, что, если я выйду в сад, мне придется заново прожить жизнь своего тела?
— Нет, не этого тела, — был ответ. — Выйдя в сад, ты окажешься в теле двенадцатилетнего мальчика.
— Мне снова будет двенадцать лет… — произнес я с пронзительным предвкушением чуда. — И в моей жизни в точности повторится все, что уже было?
— Уже было?
Дядя расхохотался, да и тетя Сьюзен повеселела. Мои слова показались им забавными.
— Ты уже все прожил множество раз. Не волнуйся, этот круговорот нескончаем.
Нащупывая путь в былое, мой охваченный сном рассудок снова утонул в воспоминаниях. Я вспомнил, как часто ощущал, что столь многое в моей жизни уже происходило прежде.
Я взглянул на кушетку, где еще недавно лежала кузина, и меня охватила внезапная паника. Как-то смутно я уловил, что она была другого «типа», не такой, как дядя и тетя, что она не осознает их присутствия, да и моего тоже, не видит происходящего в комнате.
Тетя Сьюзен встревожилась; она читала мои мысли.
— Помнишь кузину Кэт? Она бы тут не появилась, если бы не прошла врата преждевременно. Она не была готова и не вынесла перехода. Что-то вроде аборта. Но все будет в порядке.
Грусть охватила меня, мне было жалко кузину, которая, как я только что вспомнил, покончила с собой. Она была старше меня на несколько лет и, похоже, обитала ныне в той яви, из которой я ежедневно возвращался в сон, называемый жизнью. Мне не хотелось развивать эту тему, и я решил расспросить дядю, когда он приснится мне в следующий раз. Однако этого до сих пор не случилось.