Против ветра, мимо облаков
Шрифт:
– Ты знала ее?
Ника задумчиво посмотрела на мужа.
– Нет, Лешка, я ее только видела. Она в кафе к нам приходила не раз – с этим своим актером. Ты знаешь, у меня есть определенная чуйка на людей, и она всегда вызывала симпатию, такая солнечная была девочка, без выпендрежа и дешевых понтов, совершенно простая в общении, очень вежливая. А он казался самовлюбленным нарциссом. А вот Дарину я терпеть не могла. Вот уж кто пыжился, цены себе сложить не сумев, так это она. Официанткам хамила, и этот голос ее вечно недовольный, капризный, и мина на лице презрительная… Поверьте, ребята, мне иной раз хотелось
– Солидарна. – Валерия энергично встряхнула кудрями. – Такое же было впечатление. И вот теперь она там. Бог знает, как она живет теперь в том доме, что там в голове? Но она просто спряталась, тут совершенно ясно. И я не удивлюсь, если она что-то с собой сделает. Есть в ней какой-то надлом, понимаете? Я это почувствовала. И как помочь, чем помочь – я не знаю.
– Лерка, а давай, я с тобой в следующий раз за молоком поеду, и мы эту… Алену, расспросим. Они же подруги, я так понимаю? Вот и выясним, что можно сделать.
– Точно. Я не…
– Девочки, а с чего вы взяли, что ей нужна чья-то помощь? – Панфилов шутливо дернул жену за рыжий локон. – После тюрьмы дорога на телевидение этой даме закрыта навсегда, и она это отлично понимает. Насколько я могу судить из рассказа, она вполне может быть невиновной в убийстве, за которое ее осудили, а тюрьма за несколько лет вылепила из нее нечто совершенно иное. Но у нее есть где жить, она торгует вот этой наливкой, держит какой-то огород… Конечно, жизнь ее разрушена, но ведь бывает гораздо хуже!
– Нет, Сань, ты не прав. – Булатов налил себе еще стопку наливки. – Да, продукт прекрасный. Но ты подумай: девушка была известной ведущей, помолвлена с первым красавцем, на вершине славы, впереди перспективы самые радужные – а потом вдруг тюрьма. Причем я своей жене в этом вопросе доверяю, может статься, что обвинили Викторию огульно, и теперь она в глухой деревеньке, и перспектива такая: либо спиться, либо в петлю. Потому что у человека отняли не просто привычную жизнь и веру в справедливость, а отняли дело, которому она посвятила себя и, судя по отзывам, делала его хорошо, профессионально. Вот лично я представить себе не могу, что она может сейчас чувствовать. Я эту историю помню весьма смутно, как и саму девушку, но радиостанцию вечерами слушал, голос запомнил. Жаль, что так все с ней вышло.
– А что мы можем сделать? – Панфилов уже сердился. – Вот ты, Булатов, что собираешься делать?
– Я собираюсь попросить Пашку покопаться в том старом деле. Осторожно поинтересоваться. И если там что-то нечисто было… – Булатов ухмыльнулся. – У Пашки где только нет знакомых, вот пусть посмотрит, и уж если он скажет, что… В общем, Лерка меня заинтриговала, но я вас обеих прошу, девочки: не лезьте к Виктории, страшно человеку душу разбередить. Вот если Пашка скажет, что все напраслина, тогда уж. И то не думаю, что надо что-то предпринимать, все равно ведь исправить-то ничего уже нельзя…
Панфилов понимающе кивнул – да, их друг Паша Олешко очень тяжелая артиллерия, но Викторию трогать сейчас не надо. Потому что если она невиновна, то убийца до сих пор на свободе. И кто знает, что ему взбредет в голову?
5
Луна
И, конечно, он не смотрел на гостью, ему и незачем, даже если бы он был слепым, то голос ее все равно узнал бы. Вика пришла, не дожидаясь похорон, пришла огородами – но пришла, и он рад, что она не оставила его в одиночестве. Днем она не могла прийти, и он знал, что днем она никуда не выходит со двора, но сейчас поздний вечер, и Вика пробралась в их двор, прячась в сумерках и подсолнухах.
– Привет. – Назаров подвинулся, и Вика села рядом. – Вот так вот…
Из дома доносился голос священника – «Со святыми упокой», а Назаров думал о том, что святым в раю несладко придется, когда явится бабушка Варвара инспектировать райские кущи да обнаружит вдруг какой беспорядок или пыль по углам, например. Эта мысль кажется ему неуместной, но он ничего не может с ней поделать, а Вика молчит, и Назаров признателен ей за это. К чему слова, когда он и так знает, что Вика искренне скорбит по его бабушке Варваре, и может быть, только в ее искренности он и уверен сейчас.
– Завтра похороны, в двенадцать. – Назаров толкнул Вику плечом. – Ты придешь?
– Приду. – Вика вздохнула. – Она этого хотела. Я с Аленой приду. Жень, тебе помощь нужна?
– Ага. – Назаров поднялся. – Пойдем поедим, не хочу я один…
Вика молча встала и пошла за ним по дорожке в летнюю кухню. Там пахло выпечкой, какими-то травами и еще чем-то, чем пахло только здесь. Впрочем, у каждого дома есть свой запах, вот и здесь он был свой, но обоим знакомый.
– Она с утра наготовила всего, пирогов напекла… Я спал, а она управлялась спозаранку, словно знала и торопилась дела доделать.
– Она и знала. – Вика вздохнула. – Зимой мне говорила, что летом умрет – вот по ее и вышло.
Назаров поставил на стол тарелки, достал чугунок с картошкой и мясом, свежие помидоры.
– Там компот в холодильнике, тебе налить?
Он вспомнил Викину манеру запивать еду – всю без исключения, словно она ничего не могла проглотить, не запивая, а может, так оно и было.
Они молча ели картошку с мясом, приготовленную бабушкой Варварой, и оба понимали, что это уже последнее, что она оставила им – поздний ужин, перемытые ею чашки, румяные пирожки с малиной, и больше не будет она готовить на этой кухне, и ее загорелые сноровистые руки, натруженные за долгие годы забот и работы, нашли покой. Вечный покой, и осознать это они пока не могут.
Вика пила компот, отвернувшись к окну. Она уже привыкла терять: людей, которых любит, свою жизнь, ощущение счастья, но бабка Варвара оставалась – это была ее связь с прошлым, словно последнее прибежище, последний камень фундамента дома, который едва держался, и теперь ее не стало и дом рухнул.
– Она свой цветастый сундук тебе оставила. – Назаров опустил взгляд, чтоб не видеть Вику и не показать ей подступивших слез. – Давай сейчас погрузим на тележку и отвезем к тебе, пока темно. Потому что завтра, боюсь, не до этого будет, а потом…