Противостояние

Что-то маячило в тумане, проступая смутным очертанием, и шептало:

— Потерпи миленький, ну потерпи.

Он не видел медсестру, он видел Лену.

"Жива"… —

подумалось Николаю. Он вымучил улыбку, успокаивая глупую и, вновь

потерял сознание. Его погрузили с другими раненными в машину и та, виляя меж

воронок, двинулась в тыл. Для тех, кто уехал на ней, война прекратилась минимум

на месяц, если доедут, а если нет…

На переправе растаскивали покалеченную технику. Солдаты и гражданские

оттаскивали убитых в сторону, морщась и кривясь от горечи. Плачь, обезумившие

крики над убитыми, в воздухе жарком и душном вязли и вязли, ввинчивались в разум

живых, как копоть ложились на душу и сердце.

А Голушко все стоял и смотрел на удаляющуюся полуторку и молил Бога, чтобы она

дошла, чтоб выжил лейтенант.

Молодые должны жить, иначе незачем жить старикам.

Дед Матвей, как выяснилось, зовут лесника, был совсем не злым и не грубым, а

скорее ворчливым и строгим. А еще он оказался настоящим знахарем и поднял Лену

совершенно непонятным Дроздову методом.

— Вишь, горячка у ее нервная. Ранка-то пустяковая, а крутит девку как холерную.

Это потому что кровь в виске от ранения скопилась. По научному — ге-ма-то-ма.

Она жар и дает.

— А причем тут нервы? — не понял Саша, беспокойством поглядывая на девушку,

что металась в бреду и все Николая звала, просила о чем-то.

— Так! У баб все от нервов. Вишь же — не мамку зовет, хотя дитя с виду. Знать в

сердце кто подселился уже, оттого и горячит ее, — безапелляционно заявил старик

к удивлению мужчины. И пошел в сенки, притащил травы какой-то, запарил, и давай

отпаивать и шептать что-то. Однако напевы его не больно помогали. Тогда он к

возмущению лейтенанта срезал Лене косу. Это кощунство было невыносимо и

лейтенант ушел от греха, прихватив автомат. До утра разведывал обстановку вокруг,

примечая где и какую каверзу фрицам устроить можно. Те словно издеваясь, шастали

по дороге на мотоциклах, играя на губных гармошках, то и дело ползли набитые

пехотой грузовики и слышался хохот из кузова. Шли танки, спокойно, не спеша

переваливаясь через холмы.

Одному понятно, с автоматом на такую дуру, что с дробиной против слона, но как

же

хотелось шмальнуть в грудь наглецов на мотоциклах, чтобы больше не пелось, не

игралось и не жилось.

Злой от бессилия он вернулся на заимку и заметил, что девушка уже не мечется, не

горит, никого не зовет.

В ту ночь он почти не спал. Успокоенный за подругу погибшего друга, все думал,

какую бы каверзу фрицам устроить и додумался. Утром топор и бечеву у старика

выклянчил и в лес. Нарубил молодняка, колья острые сработал. Отнес их подальше

от леса к дороге, выбрал оптимальное для задумки место на повороте у раскидистой,

кривой сосны, рядом с которой молодой дуб рос. Примотал колья к жерди, жердь к

дубу, дубок к земле согнул и к колышку примотал, так что дерни за веревку и дуб

свободен. Расправится и кольями срикошетит в проезжающих, как раз на голову. И

затаился, ожидая удобного часа.

Все рассчитал, но в уме оно лучше, чем на деле вышло.

Дождался мотоцикла уже под утро, дернул, а колья ударили да не в голову фрицам.

Одному ноги прошило, другого по лицу задело. Мотоцикл занесло, перевернулся.

Немцы закричали, начали по лесу палить, укрывшись за перевернутой техникой.

"Диверсант, мать твою", — расстроенный донельзя ругался про себя Саня, затихнув

и прижавшись к земле. Смысл стрелять, если немцы укрыты своим железом. Пули

только зря тратить. А жалко, так жалко! Два автомата — это уже что-то, а может и

запасные обоймы есть. Может пистолеты, ножи. Это же целый арсенал! И не выдержал,

сорвался, дал короткую очередь, глуша их выстрелы, и перебежками в сторону, в

обход, чтобы с тыла фрицев зацепить.

Одного снял, но чтоб второго утихомирить пришлось на дорогу и поле выйти.

Очередь прошила, чудом не задев его. Стреляли они с врагом почти в упор друг в

друга, но в какой раз Саньку отнесло — то ли действительно Бог есть, то ли, как

он подумал — правда, на его стороне, вот и повезло. Фриц затих и лейтенант,

матерясь про себя, быстро начал сгребать трофеи. И тут шум послышался, видно

стрельба далеко разнеслась и немцы решили узнать, что творится, а может своей

дорогой следовали. Явились, как черти из табакерки выпрыгнули, фарами осветили и,

палить с ходу.

К лесу обратно не успеть, Дроздов сразу понял — срежут. И рванул по полю в

другую сторону, как заяц петляя. На мотоциклах по изрытому воронками особо не

погуляешь, а ему прикрытие. То вниз — пропал в темноте, то вверх — вынырнул