Противостояние
Шрифт:
Козаков вдруг вспомнил старика, заросшего седой щетиной, с теодолитом: бритый, кряжистый.
«А вдруг – он?!»
Козаков бросился в отделение милиции, сел к рации.
– Майора Тадаву х о ч у! – крикнул он. – Срочно!
9
– Я банку беру, девушка, – ответил Кротов бортпроводнице. – Для нашей маленькой, не в туалет же ее вести.
– Пусть потерпит, скоро прилетим.
Кротов посмотрел на часы:
– Сорок минут терпеть…
– Тридцать, – ответила девушка, – ветер попутный,
– Это хорошо, – ответил Кротов, застегивая чемодан. – У вас, кстати, валидола нет?
– Сердце болит?
– Не то что болит, жмет маленько. Но если нет, я перенесу, не у пилотов же просить, им садиться надо, не до нас…
– Бледный вы…
– Жмет…
– Сейчас в аптечке посмотрим, – сказала девушка, – йод есть наверняка, желудочные есть…
Она достала жестяную баночку, с красным крестом, открыла ее, начала перебирать бинт, пластырь, йод, пирамидон, папаверин.
– Вот, – протянула бутылочку с корвалолом, – на ваше счастье.
– Нет, корвалол нельзя, – ответил Кротов, – от него мне еще хуже, только валидол, под язык положишь – и сразу отпустит.
– Садитесь на место, – сказала девушка, – я у пилотов спрошу. Наш второй курить бросил, он какие-то таблетки сосет в баночке из-под валидола, может, это и есть валидол.
– Спасибо вам.
«Еще лучше, – думал Кротов, возвращаясь на место, – вообще-то замок в двери легко простреливается, не зря я в осоавиахиме на У-2 тридцать часов налетал; давай, красоточка, стучи в дверь, давай проси валидол».
Он сел на место, оглядываться не стал, напряженно, спиною, плечами, затылком ожидая, когда услышит шаги, несмотря на натуженный, ставший уже привычным, рев мотора. Он услышал их за мгновение перед тем, как девушка подошла к двери, ведущей в кабину пилотов.
– Пристегнулись? – спросила она Кротова.
Тот заставил себя вымученно улыбнуться, отвечать не стал, только глазами показал, что пристегнут.
– Видишь, как у дяди сердечко болит, – сказала соседка. – Может, холодной водички попьете?
– Сейчас пройдет, – прошептал Кротов, – это бывает у меня, ничего страшного…
Бортпроводница постучала в дверь кабины, дверь открылась, выглянул второй пилот.
Кротов репетировал все дальнейшее сотни раз. Он шептал те слова, которые предположительно могла бы сказать бортпроводница: «Тут у пассажира сердце болит, а в аптечке нет валидола, у вас, может, есть?» Или: «У вас валидола нет? Пассажир жалуется на сердце». Или еще короче: «У вас нет валидола?» Даже эти четыре слова были достаточны для того, чтобы нажать на замок пристегнутого ремня, выхватить пистоль, рвануться вперед, ударить девку по темени, выстрелить в пилота, если он потянется за оружием, но лучше без мокрухи, лучше левой рукой, почти одновременно с ударом по голове девки, ткнуть ему пальцами в глаза, ворваться в кабину, штурмана – по темени, командиру – дулом в шею, левой рукой достать его револьвер, они теперь вооруженные; бывший летчик, которого поил в магаранском аэропорту, рассказал, где обычно лежит оружие, можно дотянуться, Кротов
…Второй пилот склонился к девушке.
– Пассажиру нужен валидол, – сказала бортпроводница.
– Держите. Очень плохо ему?
– Плохо. Бледный.
– Вот бедолага… Сейчас прилетим, врача вызовем на поле…
Кротов зверем вскинулся с кресла, в броске выхватил пистолет, уткнулся дулом в загорелую шею командира:
– Полетим в загранку, начальник.
Левой рукой, нагнувшись, взял кобуру с пистолетом – висела именно там, где объяснял пьяный магаранский летчик, гад, водку не пил, только «Наири», тот с наценкой стоит двадцать девять за бутылку, хотя тут тысячу уплатишь, только б все в ы з н а т ь.
– Не полетим, – ответил командир.
– Тогда – пуля, мне терять нечего.
– Стреляй.
– Я выстрелю, но хочу предупредить, что кончил школу Осоавиахима, самолет посажу сам, так что не пугай своей смертью. Я хочу, чтоб все было добром.
Командир хотел было оглянуться – Кротов сильно ткнул его дулом:
– Не надо.
Стремительно глянул на второго пилота: тот лежал недвижно, бледнел, из темени медленно сочилась кровь; штурман не двигался.
«Даже если очухается, пройдет десять минут, нет, за десять не очухается, минут двадцать. Мало времени, а стрелять не надо, т а м тюрьма – тоже тюрьма. Или еще выдадут красным под пулю, террористов все боятся».
Он ударил лежавшего пилота ботинком в висок, голова бессильно дернулась, на боль никак не среагировал, порядок, не очухается.
– Считаю до трех, – сказал Кротов. – Потом стреляю.
Он передвинул пистолет к виску пилота, пояснив:
– Так сподручней, чтоб приборную доску не порушить. Раз, два.
– Убери пистолет, гадюка.
– Пистолет не уберу. Спускайся, границу будешь переходить на бреющем.
– Гад ты ползучий, – сказал командир, – пуля по тебе плачет, нелюдь.
– Верно говоришь, командир. Только все же спускайся, уходи из своего эшелона.
Кротов переложил пистолет в левую руку, достал наушники второго пилота, надел на голову.
– Садиться будешь на шоссе, – сказал он, – направление возьмешь на Сарывар, там военная база. Посадишь машину, я выйду, и можешь возвращаться обратно.
В наушниках з а ш е р ш а в и л о, потом Кротов услышал голос:
– Борт двадцать два тринадцать, почему вы сошли с курса?
Кротов шепнул пилоту:
– Скажи – неисправность двигателя, в кабине запах дыма.
– Так не говорят, – ответил пилот. – Тогда поймут, прижмут военным самолетом и посадят на наш аэродром. Или на таран прикажешь идти?
«Врет? Нет. По идее, говорит верно. Пусть говорит, я ж услышу, что они ему ответят».
– Это борт двадцать два тринадцать, у меня отказала приборная доска, магнитный компас не работает, сообщите мои координаты.
– Вас понял. Где второй пилот?
Командир поднял голову на Кротова. Тот не ждал этого вопроса, ответил: