Протокол
Шрифт:
Но самым главным делом было: по возможности оглядеться.
Я знал одного мужика, который делал керамику. Его жену звали Бланш, а жили они в домике в горах. Как-то раз, в очень жаркий день, я пришел к ним около трех; он работал голый по пояс в обвитой зеленью беседке — наносил ацтекские рисунки на терракотовые вазы, выставлял их на солнце, потом глазировал и обжигал в печи: получался жар в квадрате. Вокруг царила гармония. На цементном полу дремала саламандра с раздвоенным хвостом. Не думаю, что прежде видел такую жару вкупе с жаром. Температура воздуха была +39°, а печи — все 500°. Вечерами Бланш варила японские бобы; ее муж был отличный парень, белолицый, легкий, похожий на равносторонний куб, жарящийся на солнце.
Я подумал, что тоже мог бы жить в деревенском доме. На склоне горы, где под камнями прятались бы змеи, скорпионы и красные муравьи.
Я точно знаю, чем стал бы заниматься: разводил бы костер в центре пустыря и жег бы все что ни попадя — доски, стекло, железки, резину, а солнце наяривало бы с неба день и ночь. Создавал бы скульптуры прямо в огне. Черные, обгоревшие, обветренные, запылившиеся. Я бросал бы в огонь стволы деревьев; я бы все вывернул, скрутил, зачернил, покрыл скрипящим порохом, чтобы разгорелось высокое пламя и в воздух взметнулись тяжелые завитки. Оранжевые языки огня вздыбили бы землю и встряхнули небеса до самого основания. Бледное солнце вступило бы с ними в долгий поединок. Тысячи насекомых кинутся в костер, зарываясь головой в бесцветную золу. Теплый воздух поднял бы их вверх, как по невидимой колонне, а потом они посыпались бы вниз теплым пепельным дождем, хрупкие, обуглившиеся, и покрыли мою голову и голые плечи; раскаленный ветер разнес бы их по воздуху, наделил новыми лапками и надкрыльями, подарил новую жизнь, и они бы полетели, кишащей тучей, мягкие, как клочья дыма, и заполнили бы все ямки между камнями до самого подножия горы.
Где-то около пяти пополудни солнце взяло бы верх над пламенем; все вокруг было бы снежно-белым, кроме идеально ровного круга в самом центре участка. Костер превратился бы в тень солнца или в бездонную дыру. Остались бы одни обугленные деревяшки, оплавившееся стекло, искореженные куски металла и подобные слезам капли стали в золе. Все бы выросло, как мрачные растения с причудливыми стеблями, подтеками клетчатки и трещинами, забитыми угольной пылью.
Все эти гигантские, сплавленные воедино скульптуры я поставил бы в одной из комнат и жил бы на горе, среди белых камней и горелых джунглей. Это связано с солнцем. Оно все уничтожит, чтобы создать мир великой суши; обычную жару. И тогда все станет белым, жестким и застывшим в неподвижности, достигнет материальной гармонии, как глыба льда на Северном полюсе, и время остановится. Это будет воистину прекрасно. Днем — жар и жара, ночью — тьма и угли.
* * *
] А однажды я возьму тачку, отгоню ее на пустырь и оболью бензином. Потом обольюсь бензином сам. Сяду в машину и щелкну зажигалкой.
Я останусь в солнечных очках, так что те, кто будет вытаскивать
Надеюсь, больше в растрескавшейся мумии от меня ничего не останется. Потому что хотел бы жить дальше таким вот сгоревшим, голым и черным,
Мишель.
Я настойчиво искал тебя.
Сначала говорил с этим, как его, то ли Жераром, то ли Франсуа, точно не помню. Мы общались, когда я играл на электрическом бильярде. Или когда был студентом. Он меня не узнал, потому что я отпустил бороду и стал носить темные очки, но сказал, что видел, как ты спускалась к Старой Гавани.
Я отправился туда и устроился в тени на скамейке. Подождал немного, чтобы передохнуть. Я сидел лицом к молу и слушал разговор двух вырядившихся яхтсменами англичан. Оба делали вид, что смертельно скучают на Средиземном море. Один сказал:
« I am looking forward to the Shetlands» [24] .
Мимо шли люди, они показывали детям белые корабли на синих волнах. Час спустя я уже был на Гран-Пляс с фонтаном в центре и зашел в кафе. Там сидела одна девица, Мартина Прео, вы вроде знакомы. Я сказал ей, что Жерар, а может, Франсуа, короче, брюнет в розовой рубашке видел, как ты шла к Старой Гавани. И вот что она ответила:
«Да он рехнулся, я видела Мишель в другом Кафе, ниже по улице. Она была с американцем».
24
Я с нетерпением жду встречи с Шотландскими островами.
Я спросил:
«С американцем? То есть с американским моряком?»
Она ответила:
«Да не с моряком, а просто с американцем. С туристом».
Я спросил, как она думает, застану ли я тебя в том заведении. Она сказала:
«Понятия не имею, но, может, она все еще там, времени прошло всего ничего».
Помолчала и добавила:
«Возьмите да сходите, сами убедитесь».
В другом Кафе тебя не оказалось — если ты вообще там была. Бармен мне ничем не помог. Он ничего не знал. Не хотел ничего знать. Нужно было его «подмазать», но я не мог, хотя сел за столик и выпил гренадина с содовой.
Я не знал, чем себя занять, а думать по большей части могу, только если что-нибудь рисую, вот и вырвал первую страницу из школьной тетради и начертил план города, заштриховав те места, где ты могла быть. На это ушел почти час. Список мест в порядке важности выглядел так:
дома
в кафе на Площади
в магазинах на Проспекте
на берегу моря
в церкви
на автовокзале
на улице Смолетт
на Новой улице
на спуске Кротти
Потом я встал, заплатил за гренадин и отправился на поиски. У меня оставалось не больше 50 франков. К счастью, были еще [
* * *
Что, что ты мне сказала. Он был коротко стриженный, слегка обрюзгший, с огромными жирными ножищами. Наступил вечер, я прошел к стойке и заказал стаканчик красного.
Сначала я не собирался напиваться. Если бы хотел, начал бы с пива; не выношу красное вино. Если пью красное, вечно потом блюю, а мне это не слишком нравится. То же с испражнениями — не люблю думать, что оставляю где-то часть себя. Хочу оставаться целостным.
В этот раз я напился, потому что в кармане лежали 5000 франков, заняться было нечем, а американца я знать не знал. Сначала я сказал: