Провокатор
Шрифт:
Моего приятеля нервически передернуло, он взвизгнул мерзким фальцетом - признак крайнего волнения.
– Оценщик кто? Кто оценщик?!
– Я сам, - ответил я.
– И Господь наш!
– Я тебе ломаного гроша больше не заплачу!
– зарычал Классов, одновременно синея, голубея, зеленея, багровея, то есть импровизируя цветами своего же лица, как ремнецветная радуга.
– А ты кто такой?
– удивился я.
– Господь наш?
– Я твой директор!
– вскричал Классов.
– Бог далеко, а я близко.
– Кстати,
– И кстати, фильм про демократию, блядь, получился замечательный. Шедевр мирового киноискусства.
Классов на время потерял дар речи, превращаясь в старого, бедного, угнетенного черносотенцами Классольцона. Таким он мне больше нравился. Когда молча считал свои и чужие деньги. А я между тем продолжал:
– И поедем мы с тобой, брат, в Канны. И хлопнем там сладкого мартини. С Бертолуччи или с Менцелем, или с Кустурицей, или с Хваном, или, на худой конец, с Факиным-Поповым. Это не имеет принципиального значения - все они режиссеры мирового уровня. С ними грех не выпить.
Мой друг и товарищ, директор моей, повторю, души и тела, пуча глаза, наконец выдавил из себя инфекционную фразу:
– Вопрос лишь в одном: будут ли они пить с тобой, наглецом таким!
– За честь почтут, - невозмутимо отвечал я.
Мое лицо, отражаясь в зеркале, было подержанным, словно пакетик с кругляшком неиспользованного презерватива. От неприятного зрелища я закрыл глаза и представил себя в презервативе, точнее, разумеется, не себя в резиновой оболочке, а ту часть себя, весьма капризную, которая способствовала развитию моего мироощущения.
Бог мой, как можно любить через что-то? Как можно любить через что-то родину, женщину, огурцы, редиску, религию, молоко, солнце, жизнь, танцы, деревья, армию, серп и молот, зиму, весну, морозы, день, ночь, вечер, утро, пломбир, стяги над кремлевскими стенами, сахар, вождей народа, сам народ, музыку, депутатов, свиней, овсюг, нафталин, коммунистов, дерьмо, демократов, дерьмо, национализм, дерьмо, оппозиционеров, дерьмо, дерматин, прошлое, будущее, настоящее, псевдосферу, ели, лошадей, империализм, ленинизм, фашизм, социализм, онанизм, маоизм, марксизм, капитализм, мудизм, терроризм, похуизм, тропы в лесу, скорые поезда, фильмы - шедевры мирового экрана, яблоки, судьбы обреченных, слезы, рисунки детей?..
Разве можно через что-то кого-то или что-то любить? Конечно же, нет. От неприятного зрелища я открыл глаза и увидел, что один. Я брошен собственным директором на произвол судьбы. Такая вот неприятность. Разве могут почтмейстеры понять душу художника, они способны лишь мелко и подло вскрывать чужие интересные письма, чтобы потом хихикать над сердечной слабостью великих. Да, я слаб, я смешон, я жалок и одинок, я весь в вашем омертвелом плодоягодном крохоборском говне. Но я вам не ровня. Потому что вы, 150-миллионная биологическая масса, служите удобрением для таких, как я. Вы, ретивые законопослушники, давитесь собственными экскрементами,
А как же я, выскочивший шанкр на здоровом народном дрыне? Чем питаюсь, зарвавшаяся подлюга? Что жру, духовный террорист? А-а-а, ничего. Питаюсь своим духом. И собственными бредовыми фантазиями. Что поделать: у каждого свой стиль жизни, своя судьба, своя работа.
По скоростной трассе мчалась кавалькада из нескольких импортных автомобилей, среди которых выделялся серебристый "мерседес"; за ними катили казенные лакированные "Волги" Минобороны; последним мчался автобус "Икарус" с галдящей иноземной журналистской братией в пестро-летних одеждах.
Когда автобус на скорости проходил мимо ухоженной, сработанной по западному образу и подобию бензоколонки с развевающимся над ней ярким флажком то ли фирмы, то ли чужестранного государства, фотокинорепортеры с утроенной энергией загалдели и замахали руками соотечественнику-бюргеру толстенькому коротышке в шортах и майке, прочно сидящему в тенечке с банкой родного пива. Коротышка признал сродственников и, радостно приподняв над головой пивную жестянку, малость облился: виват Россия, господа!
В кабинете директора ТЗ происходил небольшой производственный переполох: нервно суетились секретарши у столов, расставляя бутылки с минеральной водой, пробегали хихикающие голоногие девицы в псевдорусских кокошниках, кто-то из руководства нервно инструктировал красавиц, держащих хлеб-соль и букеты цветов, помощники листали документацию; хозяин кабинета пригласил сесть Главного конструктора:
– Высокая комиссия к нам, Иван Петрович, уже на въезде... И десяток заморских корреспондентов, сукиных детей.
– И что им надо?
– скучно поинтересовался Минин.
Никита Никитович внимательно посмотрел на конструктора, выдержал паузу, потом ободрился:
– Вот я тебя пригласил, Петрович... Сам знаешь, конверсия, чтоб ей, на марше... И есть предложение... нисходящее оттуда, - показал на потолок, - произвести, так сказать, образцово-показательный акт.
– Что?
– не понимал Минин, но уже нервничал.
– Какой еще акт?
– В общем, Ваня, режем твой... в смысле, наш "Зверобой", как пирог, решительно проговорил директор.
– Так сказать, перекуем мечи на оралы. Чтобы все мировое сообщество убедилось...
Побледневший Минин медленно приподнялся со стула и грохнул командирским басом:
– Ррравняйсь! Смирна-а-а-а!
Все присутствующие замерли в замешательстве. Директор, выпятив живот, пучил глаза на пистолет, который неверно плясал в мининской руке.
Грузовичок с бригадой мастеров ТЗ катил вдоль мертвого Главного конвейера, притормозил у ямы, на которой возвышался танковый монстр.
– О! Глядите!
– удивился НТРовец.
– Т-34?
– Один хрен резать, - сплюнул Илья Муромец, прыгая из кузова. Разгружаемся, славяне!