Прозрачник

Якубовский Аскольд Павлович

Старик ковырнул палкой маленький лопушок.

– Хоть бы мысли людей видеть в старости, - вздохнул он.

– Верно заметили, - захрипел Сигурд.
– А вы как думаете, стоит видеть мысли людей?

– Со временем, я полагаю, мы получим это развлечение.

– Скучные будут времена, - сказал Сигурд. Он и сейчас видел человеческие мысли. Не их суть - это было скрыто - он видел цвет мыслей.

Они могли быть синими, зелеными, серыми, красными и даже черными.

Между кустами мелькнули

силуэты гуляющих. Их мысли были как вспышки. Иные люди пыхали золотыми лучиками идей, кто-то просиял розовым. У одного гражданина мысли были льдисто-синие, полярные.

Молодежь пылала зеленым - семафорным - цветом.

А вот в черепе старика лежат черноватые угольки. Так, малая пригоршня. Сигурд поверил, что дед женился и разводился. Любовные тревоги взяли его досуг, он остался с неразвитым мозгом и скудным запасом мыслей. "Ведь урожай их закладывался в молодости. Надо думать, спешить думать... Но какая это чепуха - мысли... Старик прав, надо много любить и много страдать.

Кстати, много любить - не значит любить многих".

(В него вошли волны чужой мысли: шеф звал его.)

"Они счастливые, - думал Сигурд.
– Они гуляют, наслаждаются, страдают и в этом самое большое их богатство. Я же вечно привязан, и нет мне свободы".

Шеф нудил:

"Сигурд, вы можете понять старого человека? Мои дни уходят, мне некогда. Отзовитесь! Перехожу на прием". (Сейчас он вслушивается, сжимая руками свой череп.)

"...Сигурд... Сигурд... Сигурд..." (Это машина.) "Я жду... я жду... я жду..." Эти волны шли, прямо в мозг щекочущей вибрацией.

"Не хочу!
– твердил Сигурд.
– Я устану, страшно устану, а мне надо быть свежим и бодрым... Я оборву волну... отброшу волну. Вон! Пошла!"

Борясь с волнами, Сигурд ощутил Таню. Она подходила к скамье. Между ними еще лежал промежуток времени, наполненный работой. Первое - обрыв волны. Второе - изгнание старикашки. Сигурд сделал это разом: напрягся, отбрасывая волну и сжимая волю до тех пор, пока его свечение не вырисовало все жилы на лиственных пластинках бузины, сделав ее ржаво-тяжелой.

Старичок вскочил, закричал:

– Эй, эй! Гражданин!

Пиджак его расстегнулся. Старик производил тростью дрожащие фехтовальные движения.

– Эй, ты, вы, бросьте!.. Вы, ты не смеете!.. У меня будет спазм, вот увидите...

Старичок ткнул тростью прямо в грудь Сигурда и увязил ее в кусте, росшем позади. Он издал междометие, выдернул трость и побежал. Сигурд, глядя вслед, ощутил мозговой покой. Это ощущение оборвалось следующим: "Она - рядом". Он увидел высокую фигуру Тани. Его посетило двойственное желание. Ему хотелось быть здесь и далеко отсюда, в Амазонии. Там гущина, джунгли, лягушачьи дикие вскрики, болотные огни. Этот период колебаний сделал его расплывчатым продолговатым пятном.

Таня

заколебалась у входа в приятную беседку. Показалось, там есть кто-то. Сверкнула догадка о Вовке - прячется. Он способен. Кажется, его шевелюра маячила в переднем ряду.

Таня выбрала самый сердитый голос. Спросила:

– Занято?

Молчание.

Заглянула - никого. Таня вошла и села на скамью. Она вздохнула, положила сумочку на колени, зажмурилась. И все заговорило с ней своими ароматами.

Говорила влажная земля - испарениями: "Я добрая, я питательная. Пока ты здесь, я кормлю тебя, перестанешь быть - успокою".

Заговорили бузиновые кусты. Они рассказывали Тане, какие у них листья послушные и обильные, пахнущие так же, как лесные травы, если их долго разминать в пальцах.

Кусты шептали ей о горьковатой серой коре, обтягивающей стволы, рассказывали о корнях: те обреченно сидят в земляной темноте, чтобы все остальное могло свободно пить солнце.

Потом ветки потянулись и обняли ее, щекоча.

– Какая я фантазерка!
– воскликнула Таня, опомнившись, и села прямо, положила руки на колени.

Ей было хорошо. Она даже не обиделась на прилетающих комаров - пусть! Но комары ее отрезвили. Она стала махать на них руками, отталкивать лезущие к ней листья бузины.

– Здесь нет удивительного даже на мизинчик. Все движется, в растениях совершаются процессы движения, - рассуждала ученая Таня.
– Цветы раскрываются утром и зажимают свои лепестки на ночь.

Таня вспомнила розу и прижмурилась на минуточку, воображая водяной глаз. И ей стало отчего-то стыдно. Ах, фантазии! Лучше припомнить пьесу. Она старая, ее помнят и мама, и бабушка. Может, вспомнит папа. Они спросят ее.

– Так, - сказала Таня и снова зажмурилась.
– Основная мысль этой пьесы...

Тут она раскрыла глаза и ахнула - рядом с ней сидел молодой человек. Это был не Вовка, а чужой молодой человек.

Таня резко поднялась. Незнакомец остался сидеть, но сжался.

– Не сердитесь, пожалуйста, - попросил он Таню.
– Я немного посижу и пойду себе.

Таня рассматривала его. Странно, но и в темноте он был ясно заметен. А рубашка его снежно мерцающая. Новая синтетика? Примешали светящееся?

От рубашки падал свет на его лицо. Оно было ничего себе, хотя простоватое, недалекое какое-то. Безопасное.

– Я понимаю, - сразу догадался сжавшийся, человек.
– Мое лицо вам не нравится? Да?.. Если хотите, я сделаю его другим. Понимаете, я хотел представиться вам натуральным, чтобы без обмана.

– Я буду вам очень обязана, если вы освободите скамейку.

– Пожалуйста.

Молодой человек был покладист. Он взлетел в воздух. Его башмаки находились теперь на уровне Таниной головы.