Пряники
Шрифт:
Добра ли она? По-своему добра. Но добро для нее – это глоток воды жаждущему, кусок хлеба голодному, крыша над головой бездомному. Она никогда не думала и подумать не могла, что добром может быть и взгляд, и слово, и прикосновение.
Думал ли и знал ли об этом сам он?
Не думал, но знал, чувствовал.
Не только и не просто страсть влекла князя в дом Гостя и Лидии, в ее темных глазах он увидел тогда, два года назад, нечто влекущее к себе, в ее руках почувствовал щедрость, а в сердце ее столько доброты, сколько
И свою жизнь князь готов был отдать за обеих, одной – за то, что она мать его детей, и за то, что она, сама не ведая, потеряла его душу и сердце, другой… Другой – за нее самое, за то, что она есть на свете…
Его княжата – баловни и непослухи – с радостным визгом встретили отца у ворот, верхами на неоседланных лошадях, без охраны и без оружия, не ведающие об опасностях, подстерегающих в жизни, и поэтому счастливые.
И за них он готов был отдать свою жизнь.
И за старух, сидящих на завалинках домов.
И за детей, играющих во дворах и на улицах.
И за мать свою.
И за всех матерей.
Все это был его народ, а он своему народу – отец.
И пришел его час.
Падали под стрелами кочевников молодые и старые дружинники, крестьяне, русичи, вооруженные кто тяжелым копьем и острым мечом, а кто и топором или оглоблей. Но прежде, чем упасть, каждый из них лишал жизни десятерых врагов. Словно вросли ноги русских воев в родную землю и не отступить, не уйти – победить. Либо пасть там, где стоишь. Но неисчислимы полки вражеские. И князь стоит, могучей скале подобный, один с сотней врагов сражается, и видит, как гибнут один за другим его воины.
И чем реже становились ряды воев его, тем сильнее ярость теснила грудь его и умножала силы могучего тела его.
Рать русская, окруженная несметными ордами вражескими, билась от первого луча солнца и до той черты, когда в крови и дыму и смраде погасла вечерняя заря.
И павших все.
Только никак не могли одолеть враги Князя Великого.
Волнами бились они о его грудь, наполненную силой всех погибших за землю свою, и откатывались, поредевшие.
Но вот тяжелый камень, пущенный из пращи, ударил князя в левый висок, и огромнее копье с конским хвостом под наконечником ударило в спину и вышло из груди. И упал князь на колени и стал клониться к земле.
Народ мой! – вскричал он беззвучно. – Как я оставлю тебя! Что будет с тобой без меня?!
И снова силы влились в тело воина, вырвал он копье из груди, вздохнул глубоко, поднялся с колен и, глядя залитыми кровью и потом глазами на колышущуюся стену врагов, поднял свой меч, взмахнул им, и образовалась в стене брешь, взмахнул еще раз, и не стало стены, и свежий воздух наполнил грудь умирающего русича.
И появился перед взором его чернец, упавший на колени и воздевший к небу руки.
– О Господи! Спаси нам отца нашего!
И красный конь понесся
Враг не напал на город. Обуянный страхом, в дыму, пыли, грохоте повозок, в зное и смраде уходил он в свои пустынные безрадостные степи.
И на стоянках, когда кочевники задерживались слишком долго, видели они появившегося ниоткуда огненного коня и князя на нем с раскаленным мечом в поднятой руке. С мрачным грохотом конь несся на дикое племя, будя в них ужас и покаяние.
И все дальше и дальше катилась орда от земель русских, оставив позади горе и плач, на которых выросли новые города и в них новые богатыри, добрые душой, но не прощающие зла.
А на желтоватом листе бумаги в рабочей горнице Гостя византийского появилась последняя запись, начертанная рукой Лидии:
«Война убила мою любовь…»
Ария шарика
(невыдуманная история)
Федор Штоколов гордился не только своей фамилией, но и именем.
– Федор – это от Шаляпина, – говорил он, – а Штоколов – это Штоколов!
Смеялся, конечно, народ, да и сам Федор смеялся, потому что человек такой – веселый, смешливый, и говорил все шутейно.
Но по-настоящему он гордился своей профессией тракториста, потому как профессия эта делала Федора самым нужным человеком с весны и до весны. Тем более, что человек он был не жадный, ставка у него твердая и не только на все времена года, но и на все виды услуг. А услуги простые: огород вспахать, дрова там, навоз привезти, зимой – снег отгрести.
Вот, к примеру, огороды весной соседям надо вспахать. В связи с инфляцией ставки у разных ООО всякий год, а то и месяц, растут, а тут подходят к Федору: огород, дескать, надо вспахать, сколько возьмешь?
– У меня ставка одна, – солидно отвечает Федор, и добавляет: – в валюте.
– Сколько же это? – испуганно вопрошает потенциальный клиент.
– Литр, – кратко отвечает Федор.
– За сотку?
– Да, не-е – за всё, – Федор говорит без выпендрежа, просто, как факт.
За что его и уважали не только односельчане, но и дачники, которых развелось на селе больше, чем самих селян.
Но и обижались некоторые, в основном, конкуренты, такие же трактористы как он. Однако не били, трактор не взрывали, в топливный бак песок не подсыпали – как заведено в конкурентно-капиталистическом мире. Может, не привыкли еще, не влились в рыночную экономику, а может, из-за покладистого и веселого Федькиного характера. Он же этот литр со своими конкурентами и распивал.
Как бы-то ни было, постоянная такса Федора и сгубила. Пил, то есть он сильно. Каждый день. Жене его, Вере, это не нравилось. Да и какой жене понравиться, если разобраться.