Шрифт:
Пастух ветра
Пасмурно.
Ветрено.
Где-то вдали повизгивали чайки, так пронзительно и противно.
Небольшая бухта, омываемая синим и обжигающе холодным шелком океана. С краю из бледно-белого песка торчит странная, довольно страшного вида длинная коряга. Когда-то она была деревом, большим и красивым, с зеленой раскидистой кроной. В скрюченных пальцах коряги застрял когда-то свободный разноцветный змей – сейчас он остервенело и безуспешно продолжает рваться к небесам.
Бухта, обрамленная
На песке около редких волн сидит маленький босой мальчик, бросающий камушки в воду. Его кеды, одиноко брошенные где-то вдалеке, резко выделяются в блеклой палитре цветов своей зеленой подошвой. Из-за пасмурной погоды и холодного пронизывающего ветра все кажется прорисованным в приглушенных тонах. Даже мальчик со своими тускло льняными взлохмаченными волосами и темными веснушками на обеих щеках казался бледнее обычного, и только кеды да все еще рвущийся на свободу воздушный змей выделялись яркими пятнами на фоне выцветшего окружающего мира.
Несмотря на майский ветер, как казалось, продувающий насквозь, мальчик сидел в одной футболке, задумчиво, по-взрослому, смотрел куда-то за океан, напевая песенку, немного раскачиваясь ей в такт из стороны в сторону.
«… И что над нами километры воды и что… шшшш… И кислорода не хватит … шшш… Я лежу в темноте…»
Ветер быстро уносил ненужные, как казалось ему, слова, чтобы никто посторонний не смог услышать. Забирая все лишнее, он будто подпевал мальчику, не умеючи и порой невпопад, и хотелось верить, что это неспроста.
Мальчик, которому на вид было не больше 12 лет, достал из заднего кармана джинсов простой, обгрызенный с одного конца карандаш и небольшой немного помятый блокнот. Открыв его, он начал медленно рассматривать свои рисунки. На каждой странице был портрет одного и того же человека – женщины лет тридцати-сорока. С каждым рисунком штрихи становились менее неуклюжими, тени более прорисованными, а очертания – четкими. Постепенно от изображения к изображению можно было проследить процесс оттачивании мастерства художника.
«… Я пытаюсь… шшш…на минуту отдать… шш…что не умели ценить… ш…ты спишь и не знаешь…»
Ветер все вклинивался и вклинивался в одинокую песню маленького мальчика, не желая оставить его наедине. Она всегда пела эту песню ему перед сном. Когда же он подрос и выучил слова, они стали петь вместе: она тихо почти неслышно довольно низким бархатным голосом, а он не умеючи, путая слова и не попадая в ритм; он лежал в своей кровати, накрытый тяжелым зимним одеялом с нашитыми ее заботливой рукой большими яркими звездами, а она сидела с краюшку кровати и гладила его по животу, чтобы он скорее заснул. Это была их вечерняя традиция, и ее прикосновения всегда успокаивали и будто благословляли на здоровый детский сон.
– Она часто говорила: «вот умру и поймешь, сколько
Мальчик плакал.
Он оглянулся, будто для того, чтобы удостовериться, что за ним никто не смотрит, но там, в дали одиноко лежали только кеды, чудные такие, с зеленой подошвой…
***
– Давай купим вот эти, – сказала высокая красивая женщина мальчику лет девяти, сидевшему насупившись на небольшом пуфике в детском магазине обуви, – ни у кого таких нет!
– Да надо мной все ржать будут! Ты что, разве не понимаешь, что сейчас все носят такие, ну знаешь, черные с железяками, как их… Заклепками! Они такие большие еще, ну очень, короче, крутые!
– Они же тяжеленные! И без супинатора, ноги еще испортишь, не дай бог! И потом, пойми, я понимаю, про какие ботинки ты говоришь, – женщина показала глазами мальчику на пару довольно страшных массивных ботинок, стоявших на отдаленной полке, – но их покупают люди, у которых мало средств, чтобы обуть своих детей в нормальные, нор-маль-ны-е ботинки, понимаешь меня? Или такие ботинки покупают подростки, которые стараются выделиться из толпы в знак протеста. Ты что, протестуешь, что ли?
– Но у всех моих друзей они! А я припрусь в этих… с непонятной зеленой подошвой! Как отстойник какой-то!
– Да ты посмотри на них! Какие они, – женщина сделала паузу, подбирая подходящее слово, а затем продолжила, – прикольные! Ни у кого таких нет! И потом, они похожи на те, ну, которые носил твой Питер Паркер.
Мальчик подозрительно посмотрел на женщину, потому что знал, что Питер Паркер никогда бы не надел кеды с зеленой подошвой, ну, ни-ког-да! Однако неохотно взял в руки один кед, повертел его в руках, поскреб ногтем его резиновый носок, а затем понюхал для верности, как бы показывая женщине свое крайнее недоверие цвету подошвы.
– Ну, не знаю… – протянул мальчик.
– Давай так, ты просто померь их, а если будет неудобно, то…
– Ну, ладно, – опять протянул он, – с тобой спорить просто бесполезно!
Мальчик закатил глаза и начал надевать ботинки. Он долго расшнуровывал, искал ложку для обуви, нашел, стягивая ноги ботинок, снял нечаянно носок, надевал носок, потом долго запихивал в кед ногу, будто сама она не хотела, чтобы ее обули в подозрительный ботинок…
Женщина молча наблюдала небольшую миниатюру, исполненную маленьким актером, улыбаясь одной из своих победных улыбок, ведь уговорить-то получилось! Так, наверное, улыбался Наполеон в начале войны с русскими.