Психоз
Шрифт:
Под ворчание собственницы однокомнатного ужаса, Сашка с тёткой покинули помещение.
– Фуф! – выдохнула агент на улице. – Это ещё не самая плохая квартира за эти деньги, уверяю вас.
– Ну, знаете, в подъезде вообще можно бесплатно ночевать. И вшей с чесоточным клещом меньше шансов подцепить, спя в обнимку с бездомной собакой, чем на этом… ложе.
– Саша, давайте я вам поищу что-нибудь за МКАД. В Железнодорожном. Или в Одинцово. Время добираться – примерно такое же, а цена – значительно ниже. Вам же, как я поняла, не срочно?
– Не срочно, конечно. Но чем быстрее, тем лучше.
«Это же просто место для бегства, да, Санечка? «Своя», так сказать, берлога. А берлога и должна быть
– Да, пожалуй, вы правы.
– Вот и отлично. Подберу варианты – и завтра же вам позвоню.
– Хорошо. Только встречу давайте назначим на послезавтра, как бы «срочно» не сдавались «берлоги». Завтра я занята.
Агент улыбнулась. Сашка улыбнулась в ответ. Они попрощались и разошлись в разные стороны.
«Нормальная баба. И не такого, видимо, навидалась. Вся такая из себя разодетая Санечка, в штанишках за страшно сказать сколько у.е., ищет угол ценой в пакет кефира. И ни одного лишнего вопроса. И никаких денег в залог трудов. Надо будет ей просто Вовины духи подарить…»
Завтра Санечка никак не могла рассматривать опустевшие островки чужих жизней. Завтра у неё был Митя. Митя, Митенька, Митюша. Чудный, чудесный, мужчина-мужчина-мужчина. А она опять идиот. С той самой первой встречи – идиот-идиот-идиот. Уже вторую неделю идиот.
В ту густую августовскую ночь они просто бродили по городу, взявшись за руки. Он водил её «своими» маршрутами, целовал в закоулках и на скамейках, они пили кофе с виски в каком-то ресторанчике. Он рассказывал-рассказывал-рассказывал. И Сашке было так интересно слушать… Но он рассказывал не то, что обычно рассказывали ей мужчины. Дмитрий Югов относился к той породе, представителям которой вряд ли когда-нибудь потребуется помощь психолога. Он был здоровый – во всех смыслах, живой подвижный человек. А не чурка в костюме Адама, нашпигованная заученными правилами, но забывшая момент обретения души. Напрочь забывшая и потому не умеющая его вновь и вновь вызвать к жизни. Ему – не надо было вызывать. Он и был этим моментом.
О чём он рассказывал? Разве Сашка могла забыть? Например, о том, как в двадцать лет отрастил себе длинный «конский» хвост, выкрасился в чёрный цвет, таскал на голове широкополую шляпу, за тульей которой была монетка. Вырисовывалась чёрная шляпа
С монеткою в десять центов.Театр теней? Но если бы…Сверху у шляпы розовый парусИз розы заката лепесток алыйОн выгибается в потоках лунного света,Дующих в спину,И гонит меж рифами чёрных ветвистых скелетовБерёз и осинМою шляпу,С монеткою в десять центов,К центру вселенной…А в центре вселенной – всё. И осень, и ветер, и электрички… Выходишь на платформу
Изжёванного Мягкого Снегас ночной электричкив жёлтых разводах —как если бывдругзагорелась лампочкав пыльных и липких углахкоммуналки…Эта картинка —кусочек афиши,шелестя, отслаиваетсяот тумбы моего тёмного знания,и глаза прилипаютк очертаниям зданий,и ветер разносит по нимобрывки вчерашних людейв ритме джаза,и я, имитируядвижения кошки,ловлю среди нихпоследний[– Представляешь, он так и сказал: «И совсем другая музыка…» Или вот: «Все мои корабли сожгли те, кто считает себя моими врагами…» Ирка, он такой, как ты. Он – танцует.
– Мужчина не может быть таким, как я. Такой, как я, мужчина – это демон. Даже не крупный бес. А реальный страшный такой демон. Так что пусть он лучше будет просто мужчина-мужчина-мужчина.
– Мужчинский мужчина!
– Это не всегда хорошо… Так вы так ничем таким женско-мужским и не занимались?
– Нет. Представляешь? Даже не хотелось. Нет, ну, не то чтобы не хотелось. Но всё было так… Не смейся! Так эфирно, так воздушно.
– Ага. «Я летаю. Я в раю!»
– Не кривляйся. Всё было именно так! Он самый чудесный из всех, кого я знала.
– Наконец-то ты влюбилась…
– Всё не так просто, Ир.
– Ну, начинается. Всё проще простого на самом деле. Но ты так завралась… Не людям. Не этим своим мужичкам. Ты завралась самой себе. Так у многих происходит. Я бы сказала – у большинства… Сперва ты выдумываешь маленькую ложь. Ну, например, про то, что ты боишься темноты. Ты так долго и упорно твердишь эту ложь, что из темноты начинает проступать что-то. Или кто-то. И вот ты уже веришь в эту тобой же придуманную ложь. И со временем ты настолько проникаешься ею, пропитываешься насквозь, что она становится частью тебя самой – неотъемлемой частью! Неправ был наш любимый Карл Густав Юнг. Психоз – это не затопление индивидуального сознания архетипическими бессознательными содержаниями. Психоз на самом-то деле – это борьба сознания с архетипом. Заканчивающаяся полной и безоговорочной победой сознания. Что мешало тебе сказать этому мужику такое простое слово – «люблю»? Это рвётся из тебя. Но нет. Сознание не дало. «Мы первый день знакомы!», «Да у него куча баб была!», «Он вообще мальчишка – какие-то тридцать пять! Мне подавай мудоносца постарше, попотрёпаннее – моё сознательное к этому привыкло, мне другое не подходит!». Что приуныла?
– Ты права. Я даже рифмы эти свои ему не смогла рассказать… Вдруг рассмеётся?
– С другими тебя это не заботило.
– Меня другие не заботили.
– Ладно, он тоже хорош. Полюбилась баба – хватай и беги. Смирение – самая паскудная форма тщеславия. Особенно – мужского.
– Не передёргивай старика Ларошфуко. У него была скромность. И точно не было слова «паскудная».
– Это потому, что наверняка неправильно перевели… Ни о чём тебя так и не спросил твой Митя?
– Нет. Было такое ощущение, что слова уже близко, но… Вдруг как посмотрит в глаза – и весь мир кружится… И просто молчит. Отчаянно так молчит. Возьмёт себя в руки – и снова… танцует.
– А потом?..]
А потом, когда Сашка включила телефон, пришло сразу несколько сообщений. От просто Вовы: «Где ты шляешься?» и «Дрянь, если опять «командировка» – пеняй на себя!» И от дяди Серёжи: «Детка, я так соскучился, завтра прилетаю, очень хочу тебя видеть. Целую». А я… смеясь, брожу ПОД