Пташка
Шрифт:
Я часто смотрел через сетку на то, что было снаружи. Я видел дома и понимал, что это такое. Мне было видно забор и ворота, и я понимал, для чего они нужны и что за ними находится. Я помнил, где расположено то, что я не мог увидеть из вольера. Я знал всевозможные вещи, которые не может знать птица. Я глядел на деревья, что росли во дворе, и мне очень хотелось к ним полететь.
В моем сне, живя в клетке, я учился летать так, как мне всегда хотелось научиться.
Я помню, как наступила ночь, — пора идти спать, а я заставляю себя не думать
После завтрака я отправляюсь кормить птиц и чистить клетки. Надо идти в школу, поэтому приходится все делать в спешке. В гнездах появилось восемь новых яиц. Я беру их из тех гнезд, где они были отложены, и подкладываю в три других гнезда. Теперь уже десять птиц высиживают яйца. Из самых первых яиц птенцы должны вылупиться на следующей неделе. Я заглядываю в большую клетку, где я летал ночью. Мне хочется снова попасть в этот сон и летать в ней с другими птицами, вместо того, чтобы, оставаясь снаружи, собираться в школу.
Весь день я жду не дождусь, когда мне можно будет вернуться к моим птицам, а еще лучше — вернуться в мой сон. День, проведенный в школе, кажется мне куда больше похожим на сон — по сравнению с тем моим сном. Во мне все как бы перевернулось. Самым реальным в моей жизни становится сон, на следующем месте — наблюдение за моими птицами. Ходить в школу, писать сочинения, изучать геометрию, биологию или говорить с людьми — все это делается для меня каким-то ненастоящим. То, что происходит в моей реальной жизни, как бы становится тем, чем прежде для меня был сон, они будто поменялись местами. Я отдаю себе отчет в том, какие события случаются в моей жизни, но мне что-то не слишком хочется их помнить.
Так проходит много дней и ночей. В гнездах начинают вылупляться птенцы. Канарейки откладывают новые яйца. Каждая из пар потрудилась на славу. В среднем на одно гнездо получается больше четырех яиц. Вид у всех моих канареек здоровый.
Из-за того что я разговариваю с ними во сне, я чувствую к моим птицам какую-то особую близость, особенно я подружился с самцами, — это оттого, что я по-прежнему летаю в их клетке. Интересно, что произойдет, когда время, текущее в моем сне, сравняется с течением настоящего времени и они совместятся? Останусь ли я один в большой клетке? А может быть, я окажусь вместе с самочкой в одной из гнездовых клеток? Правда, лишних самок у меня нет. Я не могу управлять моим сном, могу только ждать и угадывать, что произойдет.
Днем я пытаюсь разговаривать с теми кенарами, с которыми говорю в моем сне, в особенности с Альфонсо, но они меня игнорируют. Они совершенно не узнают меня, видя во мне лишь парня по имени Птаха. Это заставляет меня чувствовать себя одиноким, отвергнутым. Я провожу целые дни, наблюдая за моими птицами в бинокль. При этом я вижу их вблизи, и ничто постороннее меня не отвлекает. В поле моего зрения остаются одни птицы. Именно такими я вижу их в моих снах: они большие, реальные, размером с меня. Я чувствую себя одним из них, и они для меня уже не крошечные комочки, покрытые перьями. Мне жутко не хочется отрываться от окуляров бинокля, ведь тогда я увижу себя настоящего и все, что вокруг. Мои руки и ноги кажутся мне уродливыми. Я начинаю ощущать себя чужаком в своем собственном теле, в моем собственном вольере, с моими собственными канарейками.
Я
Три раза в день я готовлю яичный корм. Теперь у меня каждый раз уходит почти целая дюжина яиц. Во всех гнездах вылупились птенцы. Уход за таким количеством птиц — нелегкое дело. Теперь их разведение не кажется мне таким простым, как прежде. Когда вас перестает волновать почти все на свете, а работы по горло, вы замечаете только ее внешнюю сторону, и она превращается в обычный тяжелый труд. Кроме того, я теперь не могу брать птиц в руки, как раньше, и делаю это через силу. Я чувствую себя неуклюжим великаном; канарейка теперь кажется мне клубком перьев, бьющимся и трепыхающимся в моих ладонях. Так что все очарование моей возни с птицами куда-то исчезает.
Затем в моем сне происходит кое-что необычное. Я, как всегда, нахожусь в клетке самцов, летаю с ними. Последнее время мне нравится перелетать через верхний насест, не садясь на него. Этому трюку меня недавно научил Альфонсо. Я и сейчас проделываю его. Альфонсо смотрит, как у меня получается, а потом вроде бы приглашает слетать вниз и поклевать зерен. Мы с ним опускаемся ниже и приземляемся на тот насест, что расположен рядом с кормушкой. Дело идет к вечеру, и на бетонный пол вольера ложится косой лучик солнца. Я заглядываю через сетку в то отделение, где на стене висят гнездовые клетки.
Там я вижу самого себя — сидящим на стуле и смотрящим в бинокль! Лица мне не видно, только куртку и брюки, которые я носил в тот день. Я подлетаю поближе к сетке и внимательно разглядываю… себя самого. Пытаюсь щебетом привлечь внимание того, другого меня, но ничего не выходит. Это действительно я. Сколько ни всматриваюсь, не могу найти никаких отличий. Даже шапочка на голове моя, красная. Я узнаю свою собственную руку, в которой держу бинокль, — я облокотился ею на спинку стула. Все это похоже на то, как если бы я смотрел на себя после собственной смерти. Я, смотрящий в бинокль, похоже, не подозреваю о существовании другого меня, сидящего в клетке, а вернее, повисшего на сетке, уцепившись за нее коготками. Мне даже боязно посмотреть вниз, чтобы узнать, птичьи ли у меня лапки и вообще все остальное тело; я опасаюсь, что на этом мой сон может прерваться. Ну мыслимое ли дело — видеть себя одновременно в двух разных местах. Это слишком даже для сна.
Если там, за сеткой, действительно я, такой огромный, гляжу на себя в бинокль, то кто же тогда я сам, кто из нас двоих истинный я? Я так и не решаюсь посмотреть вниз, а вместо этого подлетаю к Альфонсо.
— Эл, кто это там, за сеткой?
Альфонсо бросает мимолетный взгляд за проволоку и отвечает:
— Этот тот, кто нас тут держит; он заботится о нас, пересаживает из клетки в клетку. Однажды он привез меня сюда. И Пташку привез тоже. Здесь о нем знают все.