Птица солнца
Шрифт:
– А что с советниками Манатасси, его военачальниками, его кровными братьями? – спросил незнакомец. – Где они сейчас?
– Большинство в брюхах птиц. – И Гондвени выразительно провел пальцем по горлу.
– Большинство?
– Некоторые переметнулись к Кани и едят его соль, другие расправили крылья и улетели, – Гондвени указал на горы, которые черными зубьями выделялись на фоне звездного неба. – Среди них есть мои соседи, вожди изгнанников, они никому не платят дань и ждут в горах неизвестно чего.
– А кто это?
– Зингала.
–
– Похоже, ты знаешь больше, чем следует для безопасности, – негромко сказал он. – Пора спать. – Он встал и указал на хижину. – Там для тебя приготовлена постель, и я пришлю для твоего удобства девушку.
Странник бурей обрушился на несопротивляющееся тело девушки, и Гондвени слышал, как та плачет от боли и страха. Встревоженный, он долго лежал без сна, но на рассвете, когда он подошел к хижине незнакомца, девушка спала сном крайнего утомления, а мужчины не было.
Глубокое ущелье уходило в горы, на тропе было темно и скользко. С вершины холма падал серебряный водопад, и, когда Манатасси поднимался, ветер бросал ему в лицо пену.
На ровном месте он остановился отдохнуть. От холода заныла культя. Не обращая внимания на боль, отбросив ее за пределы сознания, Манатасси посмотрел вверх по ущелью.
На вершине холма, хорошо видный на фоне бледно-голубого полуденного неба, темнел силуэт человека. Человек стоял совершенно неподвижно, и эта неподвижность казалась угрожающей.
Манатасси съел холодную просяную лепешку, запил ледяной водой из ручья и продолжил подъем. Теперь наверху появились и другие фигуры. Они появлялись молча и неожиданно и смотрели на него.
Одна из них стояла на огромном камне высотой в сорок футов, который почти перегораживал ущелье. Высокий, мускулистый и хорошо вооруженный человек. Манатасси узнал его: тот руководил одним из отрядов в его войске.
Манатасси подошел к камню и откинул плащ с лица, обнажив круглую голову, но человек на камне не узнал его, не сумел признать своего царя в этом обезображенном лице, которое преобразили хлыст и дубина, с которого ненависть и боль сорвали всю плоть.
«Неужели я так изменился? – мрачно подумал Манатасси. – Неужели никто не узнает меня?»
Они долгие мгновения смотрели друг на друга. Наконец Манатасси заговорил:
– Я ищу кузнеца Зингалу.
Он знал, что хоть Зингала и живет с изгнанниками, у такого известного мастера по-прежнему должно быть много заказчиков. Он знал, что ему, одинокому и безоружному, позволят пройти.
Часовой на камне слегка повернул голову и подбородком указал вверх по ущелью, и Манатасси пошел дальше.
У водопада в скале были вырублены узкие ступени, а когда Манатасси поднялся на вершину, его ждали вооруженные люди. Они окружили его, и он пошел по единственной тропе через густой лес, покрывавший вершины гор.
Его вел дым печей, и скоро
Старый мастер стоял у одной из печей, погружая в ее чрево руду, вручную отбирая каждый кусок. Ученики почтительно собрались вокруг, готовые добавить слой известняка или древесного угля.
Зингала выпрямился и потер ноющую спину, глядя на приближающегося высокого незнакомца и его сопровождающих. Что-то знакомое было в походке этого человека, в развороте плеч, в наклоне головы, и Зингала нахмурился. Он опустил руки и неуверенно переступил с ноги на ногу: внешность человека пробудила в нем давние воспоминания. Незнакомец остановился перед кузнецом и посмотрел Зингале в лицо – глаза у него были желтые, свирепые, глаза повелителя. Зингала взглянул на ноги незнакомца и увидел глубоко расщепленную ступню. Он издал вопль и пал ниц. Взял покалеченную ногу Манатасси и поставил на свою седую голову.
– Приказывай, – воскликнул он. – Приказывай, Манатасси, Большой Черный Зверь, Гром Небесный.
Остальные услышали имя: будто молния ударила в них.
– Приказывай! – воскликнули они. – Приказывай нам, черный бык тысяч коров!
Манатасси оглядел изгнанников, пресмыкавшихся перед ним, и заговорил негромко, но голосом, который проникал до самого сердца:
– У меня только один приказ – повинуйтесь!
* * *
Печь была сложена в форме живота беременной женщины, а входом в нее служила узкая щель, влагалище между расставленными бедрами.
Чтобы оплодотворить плавящуюся руду, Зингала вставил во влагалище конец меха. Этот конец был сделан в форме фаллоса, и вся работа совершалась в строгом ритуальном порядке: ученики пели песню рождения, а Зингала в своем кожаном переднике потел и работал как повивальная бабка, качая тяжелые меха.
Когда наконец сняли глиняную затычку и огненная струя расплавленного металла потекла в земляные формы, среди зрителей послышались поздравления и вздохи облегчения.
Используя наковальню из бурого железняка и набор специальных молотов, Зингала сковал львиную лапу с пятью массивными железными когтями. Он отшлифовал ее, обточил и отполировал, потом снова нагрел и закалил в крови леопарда и жире бегемота.
Искусный кожевник сшил «гнездо» из сырой шкуры слона и подогнал его по обрубку правой руки Манатасси. Железную лапу прикрепили к гнезду, а когда ее пристегнули к культе Манатасси, у того появилась внушающая ужас искусственная «рука».
Кани, верховный правитель венди и тщеславный сводный брат Манатасси, лежал с женщиной, когда львиная лапа раздробила ему череп. Девушка под ним закричала от страха и потеряла сознание.
У Сондалы, царя бутелези, много подданных, множество скота, мало пастбищ и еще меньше воды, чтобы благополучно прожить со своим народом и скотом сезон засухи.