Птица войны

Кондратов Эдуард Михайлович

Когда стали проглядывать очертания деревьев и на горизонте родилась светло-серая полоса, Раупаха дал сигнал к атаке. Полторы сотни воинов с яростными воплями выскочили из кустов и открыли по англичанам бешеную стрельбу. В лагере пакеха вспыхнула паника. Не проснувшиеся как следует солдаты метались от палатки к палатке, рвали друг у друга ружья из рук, сталкивались, падали и стреляли куда попало, потому что свирепый вой несся отовсюду, а грохот ружейных выстрелов раздавался из-за каждого куста.

Никто не слушал команд охрипшего капитана. Солдаты в беспорядке отступали туда, откуда не доносился леденящий вой — к дороге,

которая привела их в долину желтых цветов. Они не замечали, что пули атакующих пролетали над головами английских солдат, не задевая их, и что ни один из маори так и не вступил в рукопашную схватку, хотя у каждого на руке болталась грозная палица.

Раупаха недолго преследовал растерянных пакеха. Прогнав отряд Наттера с полмили вдоль болота, он приказал воинам прекратить стрельбу и повернуть к оставленному англичанами лагерю. Там они обнаружили своего единственного военнопленного — молоденького солдата, вывихнувшего ногу и теперь с ужасом ожидавшего немедленной смерти.

— Возьмите его на плечи! — приказал Раупаха.

Два рослых воина подняли перепуганного паренька и поволокли его к тисовой роще, которая считалась границей владений племени Те Нгаро. Идти пришлось долго. Легко представить, что пережил за эти минуты несчастный юнец, всего лишь месяц назад надевший мундир королевского солдата. Наверняка он был уверен, что свирепые дикари не пристрелили его на месте лишь потому, что хотят изжарить живьем и съесть.

Но ему повезло значительно больше, чем злополучным героям россказней бывалых служак. Нгати не собирались делать из этого парня жаркое. Посадив пленного на кучу хвороста, наскоро собранного на опушке, воины Раупахи разложили у его ног трофеи бескровной битвы — брошенные англичанами палатки, ружья, шляпы, сумки с боеприпасами и провизией. Трех лошадей — ловить остальных не было времени — привязали к дереву по соседству. И только деревянный инструмент землемера был с остервенением изломан воинами на мелкие куски.

Англичанин непонимающе таращился на маорийцев, которые деловито громоздили возле него груды трофеев. Но еще сильнее он удивился, когда к нему подошел белокожий блондин в одежде дикаря и на чистейшем английском языке произнес:

— Передай слугам губернатора, что нгати не нуждаются в чужом добре. Нгати любят свою землю и дорожат ею больше жизни. Уходите отсюда, с чем пришли. И не возвращайтесь никогда на эту границу.

Прозвучала команда, и потрясенный солдат увидел, что орда кровожадных туземцев удаляется быстрым шагом. Он зажмурился и снова открыл глаза: нет, все так и есть, не сон…

Когда отряд снова проходил по лощине, где часом раньше был сонный солдатский бивуак, Генри почувствовал болезненный укол в сердце. Он вдруг вспомнил запахи имбирного пива и пшеничных лепешек, которыми угощали его беззаботные Чарльзы и Томми, такие же английские парни, как и он сам. Он пробрался в их лагерь как лазутчик, как тайный враг, но, если бы он и открылся, солдаты подняли бы его на смех. Потому что ни одному из этих Томми и Чарльзов не могло бы прийти в голову, что белобрысый Генри, обыгравший в кости капрала и помогавший коноводу вычистить лошадей, есть не кто иной, как тохунга Хенаре из хокофиту нгати. Тьфу! Они и выговорить бы не смогли этих птичьих слов.

Мысли Генри перескочили на пленного солдатика, оставшегося с разинутым ртом возле рощи. Интересно, кем был для него Генри Гривс — переодетым

англичанином или белокожим дикарем? Что сказал бы ему этот простоватый парнишка, поговори они в иной обстановке и с глазу на глаз? Скорее всего, он так ничего бы и не понял и посчитал бы Генри либо хитрецом, либо мерзавцем. Потому что он от рождения убежден, что лошади должны таскать фургоны, а кошки — ловить мышей…

В голову полезли совсем уже мрачные мысли, и Генри, чтобы отвлечься, стал припоминать, сколько оружия было захвачено в результате сегодняшней атаки. Странно, что Раупаха не польстился на такое богатство. Ведь в деревне далеко не каждый воин может похвастать ружьем.

— Скажи мне, вождь, — обратился Генри к молча шагавшему рядом с ним Раупахе. — Прав ли ты был, вернув ружья пакеха?

Снисходительная усмешка растянула тонкие губы вождя.

— Ты задал нелепый вопрос, пакеха Хенаре. Зачем мы вернули им ружья? Эх! Но как бы тогда смогли они воевать против нас?

«Вот и пойми их, — с горечью подумал Генри. — Лопнешь, а не поймешь».

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

рассказывающая о жаркой дискуссии в гостиной мистера Бэрча

Маленький совиный попугай с волнением следил за человеком в широкополой шляпе, который, осторожно разводя руками лианы, выбирался из чащи. Сделай человек еще один шаг в его сторону, попугай тотчас юркнул бы в спасительные заросли папоротника, ведь мягкие перья не позволяли ему летать, надеяться приходилось лишь на проворные ноги. Но человек, судя по всему, был не опасен. Выйдя на поляну, он сразу же опустился на колени и некоторое время ползал, как гусеница, по траве. А сейчас подозрительно замер.

— Странно… Он ведь растет только на Южном острове, — пробормотал человек и, сняв шляпу, вытер загорелый лоб рукавом куртки. Снова склонился над чем-то, что пряталось у подножия гигантского бука, и снова пробурчал себе под нос: — Нет-нет, он самый обыкновенный. Политрихум. Но почему здесь?..

Человек быстро поднялся с земли. В руке он держал кустик очень крупного мха, похожего на игрушечную сосну. Полюбовавшись, он негромко рассмеялся, вздохнул и отбросил растение в сторону.

— Открытия не состоялось, — проговорил он с иронией. И добавил: — А ведь кому-то и везет!..

У доктора Эдвуда не было веских оснований жаловаться на неудачливость: за три дня, проведенные в окрестностях миссионерской станции, он успел собрать уникальный гербарий. И все же, перебирая по вечерам бесценные для музеев образцы новозеландской флоры, он не мог подавить в себе разочарования, ибо каждое из найденных им растений носило уже латинское имя, внесенное в анналы науки. А какой ботаник не мечтатель?

Подняв с земли шляпу, Эдвуд шлепком нахлобучил ее на копну темных, изрядно тронутых сединой волос и устало зашагал к высоченному забору, желтевшему сквозь кружево папоротников. Скоро его могучая фигура уже мелькала между стволами наполовину вырубленной буковой рощи, которая окружала обитель Сэмюэля Бэрча, миссионера англиканской церкви, лет восемь назад приехавшего сюда из Австралии. Обитель нельзя было назвать скромной: в доме Бэрча было одиннадцать комнат. Одну из них сейчас занимал доктор Вильям Эдвуд, заезжий натуралист, вот уже пятый год собирающий океанийские гербарии для музеев Лондона, Парижа и Стокгольма.