Птица
Шрифт:
— Побыстрей, если можно, — попросил он шофера.
Тот молча кивнул.
В приемное отделение они вошли следом за носилками. Там было что-то вроде зала с каменным полом и скамейками для ожидающих. Люсю вместе с носилками оставили на скамье. Еще была маленькая комнатка, где сидел врач. И поскольку больную принесли, а не привели, их вызвали сразу же — Мишу Сироткина и Алексея.
— Вы родственники?
— Нет, друзья.
— Чем она болела? Какие были последнее время жалобы?
Эта женщина-врач ничем помочь не могла,
Когда Миша вспомнил, что Люся все последнее время пила много воды, врач ухватился за это и сказала через плечо медсестре:
— Позвоните в лабораторию, пусть возьмут кровь на сахар.
Потом их попросили подождать. Скамейка была пустой: Люсю уже куда-то унесли. Они вышли на каменные плитки — красный шестиугольник, возле каждой стороны его — по серому квадрату, и снова — шестиугольник, и так без конца: до ряби в глазах, до помрачения ума.
— Алексей, Лешка, ты что, оглох?
— Ну, чего?
— Я говорю — надо найти ее мать. Знает же кто-нибудь, где она! Эта бабка Вера бестолковая.
— Да.
Когда Люсю унесли, Алексей не почувствовал облегчения: то хоть видел — вот она, жива…
Он пошел во врачебную комнату.
— Я хотел…
— Посидите, посидите.
Женщина-врач жевала хлеб, отпивала чай из стакана и одновременно что-то записывала в другую (уже другую!) историю болезни. Потом отдала ее сестре:
— Проводите.
И сестра провела мимо них старика с мертвенно-желтым лицом.
Царство теней.
— Вещи-то возьмешь? — спросила Алексея нянечка.
— Оставьте, — сказала женщина-врач.
Тогда нянечка сунула список: вот, распишись.
Там было написано:
пальто демисез. черн.
туфли лакиров.
платье шерст.
комбин. нейл…
Ее раздели всю, отделили от красивого темно-синего платья, которое так шло к ее странным глазам — то прозрачно-серым, почти бесцветным, то ярким, черным от возбужденно расширившихся зрачков.
С нее бесцеремонно содрали белье и занесли в разграфленную бумажку:
комбин. нейл.
трико шелк.,
выставили напоказ с бесстыдством, пригодным разве что для мертвых. Так, может, делят наследство.
— Смотри хорошенько, а то скажете потом — пропало. Часы вот возьми с собой. Я не вписала.
Часы были холодные. Металл уже утратил тепло ее руки. Это очень скоро происходит.
— Что с ней, доктор?
— Пока не знаю точно. Взяли анализ. А вы можете идти. Идите.
Они вышли и зашагали мимо корпусов.
— Это хорошая больница, у меня здесь братишка лежал в детском отделении, — сказал Миша. — Хорошо, что сюда привезли.
— Да, — ответил Алексей.
Его продолжала угнетать память ее неживого лица и этого странного списка, похожего на завещание: «Завещаю такому-то платье шерст., комбинацию нейл…»
И чем дальше они
«Что с ней, доктор?»
«Пока не знаю. Идите».
Мысленно он проделывал обратный путь, входил в приемное отделение, снова и снова:
«Что с ней, доктор?»
«Пока не знаю. Идите».
Она, Люська, ведь никому там, в больнице, не дорога. Они даже не могут знать, какие у нее глаза! Они к ней — только из чувства долга. Вот если бы видели, как она бегает, легко переступая тонкими ногами; как смеется — влажные ее зубы в широкой и немного затаенной улыбке; как говорит — оживленно, счастливо, вкусно… Да они бы души свои повынимали и вселили в нее! А теперь это только тело, требующее определенного внимания, поскольку это их работа.
Мысленно он снова был там.
«Доктор, где она?»
Перед ним захлопывалась дверь. Он стучал. Потом стоял у окна. Просил. Ему снова открывали.
«Доктор…»
— …И, представляешь, это была его первая операция.
— Чья, Миш? — не понял Алексей.
— Да этого врача. Ну, который нашего Сашку лечил. Он говорит: «Я до того не делал операции на сердце. Ну раз такой случай и все равно умирает, да еще бандит…»
— Какой бандит?
— Ну, бандита ему привезли с пропоротым сердцем. Ты что, не слушаешь? Я же сказал — поножовщина была, вот его и проткнули. Как раз в тот день, когда мы Сашку домой забирали.
— И хорошо прооперировал?
— В том-то и дело! Я же говорю — эта больница отличная.
— Да.
— Ты домой?
— Может, вернемся, а, Миш?
— Кто нас пустит. Да и зачем? Там врачи, а мы только мешать будем.
— Да.
— Я зайду к бабке, скажу, где она.
— Ладно. Пока.
Алексей остался на улице, возле своего подъезда. Он достал из кармана ее часы. Приложил к уху. Идут. Поглядел: десять минут одиннадцатого. Как все быстро. Не больше часа. Он впервые держал в руках ее вещь. Часы были крупные, на широком ремешке, в соответствии с недавней модой и, вероятно, со средствами. Они не были обычными. Это были ее часы, большой ценности вещь. Ремешок охватывал ее тонкокостную руку у самой кисти. Алексей еще раз прижал часы к уху, но уже не слушал, а просто прижал. И снова ощутил сосущую, нудную боль оттого, что она там одна и никто, никто не знает, какая она на самом деле. И, значит, не волнуется за нее. Как все. Общий ряд. Он медленно пошел назад, к больнице. Потом побежал. В приемное отделение его пустили сразу. Женщина-врач узнала и улыбнулась:
— Она в терапевтическом корпусе, в отделении эндокринологии. Алдарова, да? Я не ошиблась? Подождите, я позвоню.
Было ясно, что это не входит в ее обязанности, но он даже не поблагодарил. Только слушал, что там делалось, в трубке. А там говорили, говорили.
— Тут ее брат, — прервала врачиха. — Он может подежурить.
И спросила его глазами: верно?
— Да, да! — закивал он.
Женщина опустила трубку.
— Надо срочно достать сладкого — сахара или варенья. А уж что делать, доктор скажет.