Пуанта
Шрифт:
— Если потом ты сделаешь тоже самое.
— По рукам. Приступай.
Вряд ли он такого ожидал, потому что снова ловит ступор и выходит из него через пару секунд со смешком. Я молчу. Жду. Приподнимаю брови, мол, и?! Долго собираешься сидеть? Это его веселит еще больше. Макс снимает очки, откладывает их в сторону, поднимает на меня свои прекрасные, зеленые глаза и шепчет.
— Тебе идет это.
— Что именно?
— Уверенность.
Я улыбаюсь. Даже не пытаюсь этого скрыть или отрицать — мне нравятся такие комплименты, и также уверенно, чтобы подтвердить их основания, тихо приказываю (о да, именно что приказываю!)
— Ты слишком много болтаешь,
Еще один смешок, но совсем уж тихий — Макс приближается. Он касается совсем невесомо икры, поднимает на меня взгляд и ведет нижней губой дальше. Как же это чертовски заводит — управлять таким, как он. Видеть, что он делает. Слышать, как он дышит. Чувствовать его руки на своих бедрах.
Дыхание учащается, когда он переходит на внутреннюю часть бедер, и я закидываю голову назад, но сразу возвращаюсь обратно — не хочу пропустить ни секунды. Макс, кажется, тоже. Он смотрит на меня пристально, горячо, взгляд его по-прежнему твердый, но покрыт, как будто туманной поволокой, густой, как кисель. Черт…он почти на финишной прямой, и если обычно я так хочу побыстрее, сейчас хочу дольше. Только в этот момент понимаю это особое наслаждение, которое ты получаешь от длительных прелюдий — оно божественно, но я знаю, что то, что будет дальше, будет стократно сильнее и лучше.
Двигаю бедра ближе к нему, и он принимает правила моей игры, отодвигая низ слитного, черного купальника в сторону. Я кусаю губу, смотря на его губы, а потом задерживаю дыхания, когда он наконец делает то, о чем я его попросила. Медленно, глядя мне глаза все также, он целует меня, и я издаю неожиданно громкий стон, который стараюсь глушить, прикусив свою руку. Макс улыбается, это для него вроде похвалы, и он полностью погружается в процесс, а я откидываюсь на стол и цепляюсь за его края.
Его язык творит чудеса — иногда он это действительно умеет, черт бы его побрал. Движения правильные, нужные, знающие толк. То быстрые, то мучительно медленные, снова набирающие темп, а потом его неожиданно сбрасывающие — он все делает правильно. Я так и люблю, мне так нравится, и он это знает — сам мне все показал, всему научил. Получать удовольствие тоже.
Черт…как же хорошо он знает, как работает мое тело. В нужный момент Макс отодвигает край верха и слегка сжимает сосок, крутит его, напрягает, что только толкает меня навстречу взрыву.
Он сносит все вокруг — для меня сейчас Италия, да и весь мир в принципе, взорвалась на сотню маленьких салютов и огней. Они опадают, летят, крутятся и искрят, а я вместе с ними. Растворяюсь. В нем.
— Ты довольна? — хрипло спрашивает, когда я возвращаюсь на землю, где лежу на столе, а он стоит перед моими раскрытыми бедрами, нависая надо мной сверху, — Мой болтливый рот сделал то, что умеет лучше всего?
— Пока нет.
Тяну его на себя и страстно, горячо целую. Макс сразу мне отвечает, прижимаясь ближе, фиксирует мое лицо, командует. Он снова берет на себя бразды правления, но мне плевать. Я шепчу ему в губы последнее, чего сейчас хочу:
— Возьми меня. Сильно. Я хочу этого.
Макс отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и находит там что-то, что сразу же подстегивает его воплотить мои слова в жизнь. Снова впиваясь мне в губы, он снимает с себя шорты и входит в меня глубоким, сильным рывком, а я получаю то, чего так долго пыталась себя лишить — его всего.
***
К ужину я готовлюсь просто в прекрасном настроении. Макс тоже не отстает. Они с Августом, конечно, типа мне помогают, а на самом деле сидят себе на крыльце и о чем-то лопочут,
Все это почти похоже на семейную идиллию, которая вдруг действительно есть. Можно сказать, как у всех: я его невеста (черт, серьезно?!), у нас есть общий ребенок, мы вместе на отдыхе. Я осматриваю дом с улыбкой, но она медленно сходит с лица, когда также неожиданно я понимаю другое: не так у нас все. Мы — не пара, которая женится, чтобы сделать новый шаг в отношениях. Наш ребенок — самая лучшая, но случайность. И дом этот не наш. Нет в нем фотографий, тепла, а только пустые, холодные полки. А главное — он меня не любит, мы просто круто трахаемся, как когда-то давно на Кутузовском. Вот моя реальность.
Мне становится обидно и больно, горько до слез. Я отворачиваюсь, чтобы не показывать их и не вызывать вопросов, которые не хочу слышать и на которые не хочу отвечать. Необходимо пара секунд на успокоение — так ты спускаешься с небес на землю, и я к этому привыкла. Я это хорошо умею, но на этот раз этой пары секунд у меня просто нет — в дверь раздается звонок. Родители приехали.
Ужин проходит странно, если честно, даже Август это чувствует. Он пытается лопотать, рассказывает о том, как «папуля» учил его плавать, но получая неожиданный для себя слабый отклик, потихоньку сникает, а потом начинает капризничать. Впервые за то время, как он познакомился с Максом, так происходит, но для детей это нормально. Я списываю все на перелет и огромное количество новых впечатлений, поэтому укладываю его спать чуть пораньше обычного. Для меня это все-таки тоже возможность свалить из гостиной, в которой стоит страшная, оглушающая тишина. Она так и царствует, когда я возвращаюсь, глупо было надеяться на какие-то изменения, особенно если учесть папино настроение. Оно — никакое.
— Уснул? — спрашивает мама с улыбкой, я киваю и присаживаюсь, устало вздохнув.
— Да. Он устал.
— Понимаю. Столько всего вокруг нового…Макс, ты отлично справляешься.
— Спасибо, но, если честно, по началу я ловил ступор.
— Правда?
— О да. Амелия помогла мне, а потом Миша сказал…
Папа громко цыкает, перебивая Макса, а мама зеркалит, но улыбается.
— Артур? Тебе попался слишком большой кусок курицы?
— Нет, Ирис, — передразнивает холенный тон мамы, улыбается сладко, маскируя злость, — Мне попался очень большой кусок говна.
— Артур!
— Хочешь, чтобы я сидел и слушал всю эту херню?! Я молчал при внуке, но не собираюсь и дальше притворяться.
— Я люблю ее, — вдруг говорит Макс, уверенно глядя в глаза папе, — Я очень ее люблю. Знаю, что облажался, знаю, что вы меня ненавидите, но…я ее люблю и извиняться за это не буду.
Повисает пауза — у меня горят щеки. Я, расширив глаза, смотрю в свою тарелку и совершенно не знаю, как мне реагировать, а вот папу это не так впечатлило. Он откидывается на спинку стула, усмехается ядовито и кивает.