Публике смотреть воспрещается

Полумрак. Шторы задернуты. Робер входит в левую дверь и раздвигает их. Яркий свет.

Голос Николь (сразу же после поднятия занавеса). Все как прежде! Все как прежде! Все как прежде! Все как прежде!

Робер, страдая от этих криков, продолжает машинально заниматься своими делами: открывает ключом шкафы с бумагами, заглядывает в ящики, собирает и складывает бумаги на столе, складывает в стопки сброшюрованные тексты пьес; пока Николь кричит, он все время суетится. Она появляется из левой двери, вся трепеща от священного гнева; в руке держит завернутый в бумагу букет цветов, потом она его развернет и поставит цветы в воду. Николь. Все как прежде! Все начинается снова! Мы возвращаемся из отпуска, начинается театральный сезон, мы открываем двери театра, директором которого является мой муж, и опять, в который уже раз, я не играю! Посмотрите внимательно на все эти афиши: где здесь имя Николь Гиз, жены директора? Вы его не найдете!

Робер. Дорогая, хочешь я его тебе покажу?

Николь. Это нечестно! Ты знаешь, где его отыскать! (Показывает на самый низ афиши.) Между расписанием спектаклей и адресом типографии! Сколько раз играла я в театре, которым руководит мой муж?

Робер. Шесть раз.

Николь. Я играла всего-навсего одну роль. (Указывает на афишу; она, естественно, преувеличила – ее имя читается на афише, хотя оно и не помещено вначале). Но роль, в который меня заметили! Никто не хотел ее играть – потому-то мне ее и дали, – но я все силы вложила, чтобы на меня обратили внимание! Ах! Признаю, конечно, что я много привнесла от себя в мой персонаж! Говорила с польским акцентом, ходила в рыбацких сапогах и в шляпе семинариста: пьеса шла всего три дня, но меня заметили!!!

Хотя Робер и старается сдержаться, но его передергивает при воспоминании об этом кошмаре.

(Замечает это.) Но ты же в душе мещанин, все смелое приводит тебя в ужас! А публика любит, чтобы ее атаковали! Робер, дай мне возможность атаковать

Робер. Николь, дорогая, ты же прекрасно знаешь, что как только у меня будет подходящая для тебя роль…

Николь. Ты отдашь ее другой актрисе. Потому что я твоя жена. Если бы у тебя был со мной просто роман, я бы играла роли, но я твоя жена, и я – не играю!

Робер. Я никогда не давал актрисам роли только потому, что у меня с ними были романы, никогда!

Николь. Нет, давал!

Робер. Приведи пример! Хотя бы один!

Николь. Да мой пример! Когда ты за мной ухаживал, я все время играла. А как только мы поженились – все кончилось. Я так больше не могу! Я гибну! Я хочу играть! Играть! Роль!

Робер. Какую, дорогая? Для тебя ничего нет в предстоящей пьесе.

Николь. Ничего.

Робер. Ну видишь, ты со мной согласна.

Николь. Ничего, кроме… главной роли!

Робер. Ты же прекрасно знаешь, что я думал о тебе, но автор…

Николь. Автор! Как удачно, что он есть, этот автор, чтобы ты мог им прикрыться!

Робер. Эрве очень категоричен. Он хотел мадам Люсианну и взял мадам Люсианну!

Николь. Люсианну! Люсьенна, как все, ей, видите ли, не подходит! Люсианна, чтобы выделяться!

Робер. Я объективен: Люсианна как актриса хуже тебя.

Николь. Но?

Робер. Но в ней есть кое-что, чего у тебя нет.

Николь. Сделай одолжение, открой мне, что же это такое – «кое-что» у Люсианны?

Робер. Ее внутренняя загадочность.

Николь (с пренебрежительным недоверием). Да.

Робер. Шекспировский трепет.

Николь. Вот именно.

Робер. Одним словом, нимб.

Hиколь. Нимб?

Робер. Нимб.

Никол ь. А у меня нет нимба?

Робер. Есть, но нимб нимбу рознь.

Hиколь. Господи, да к чему я спорю! Все равно, в пьесе Эрве будет играть Люсианна, а не я. И если бы я хотя бы могла играть в другом театре, но – нет! Никто меня не возьмет! Все скажут: «Ведь она жена директора, и раз у него она не играет, значит вообще ничего не может!» Я хочу гореть на сцене, работать до седьмого пота, сливаться со зрителем! Хочу играть, играть, играть! Хочу играть что угодно: петь соловьем за сценой у Питоева, кривляться мимом у Фабри, икать у Барро, но играть! В общем, мне надоело. Ты должен что-то сделать для своей жены! Пьеса Эрве очень короткая: нужно перед ее началом поставить одноактную пьесу с одной ролью – и эту единственную роль сыграю я!

Робер. Одноактовка перед занавесом? Эрве должен был написать ее летом.

Hиколь. Он не написал.

Робер. Напишет.

Hиколь. У него уже нет времени: репетиции начинаются

сегодня. Нужно что-то решать.

Робер. Вот я как раз и жду его, чтобы решить.

Hиколь. Решай сам! Поставь его перед фактом. Ты же директор театра – скажи ему: «Эрве, я хочу, чтобы моя жена сыграла «Откровенность» Мариво!»

Робер. Что-о-о?…

Hиколь. Поставь на своем, покажи ему, кто ты есть и что не только мсье Эрве Монтэнь все решает!

Робер. Нет, погоди! Что ты до этого сказала?

Hиколь. Я хочу играть «Откровенность» Мариво.

Робер. Почему ты мне об этом говоришь сегодня в первый раз?

Hиколь. Потому что я не хотела, чтобы ты заранее приготовил возражения. Итак, Мариво, или я целый год с тобой не разговариваю.

Робер. Нет! Только не это!

Hиколь. Я буду нема как рыба! Ни слез, ни скандалов! Но зато я буду ходить с лицом страдалицы, мученицы – ты от моего вида с ума сойдешь. Целый год! Или Мариво!