Пучина
Шрифт:
«Маремьяна», припомнилось мн выраженіе Братчика. Я хотлъ спросить, гд мой будущій ученикъ, когда мой вгзлядъ случайно обратился въ уголъ. Здсь, въ большомъ вольтеровскомъ кресл, сидлъ юноша лтъ четырнадцати или пятнадцати, охвативъ обими руками приподнятое колно правой ноги, откинувъ назадъ голову и насвистывая что-то съ насмшливой улыбкой, блуждавшей по его лицу. Я чуть не вскрикнулъ: прошлое, давно забытое прошлое, воскресло въ моей памяти; мн казалось, что передо мною сидитъ помолодвшій Иванъ Трофимовичъ, — нтъ, не Иванъ Трофимовичъ, а Адонисъ, тотъ самый Адонисъ, посл бгства котораго въ одну ночь посдла, а потомъ отдала Богу душу Марья Ивановна Желзневская. Роскошные
IV
— Милый Александръ, — начала пвуче Ольга Сергевна, обращаясь къ юнош, просительнымъ тономъ:- Вотъ господинъ, который долженъ тебя проэкзаменовать.
Онъ слегка сощурилъ глаза, окинулъ меня нсколько презрительнымъ взглядомъ съ ногъ до головы и, разжавъ руки, потянулся немного и всталъ. Мы обмнялись поклонами. Я оглядлся кругомъ, соображая, что среди этого хаоса будетъ трудно экзаменовать. Онъ сразу подмтилъ мой взглядъ и съ усмшкой пожалъ плечами, какъ бы говоря: «здсь это всегда». Я обратился къ хозяйк, прося провести меня и моего будущаго ученика въ какой-нибудь боле тихій уголокъ. Она словно растерялась: въ столовой у нея теперь поденщица, несчастная вдова героя-солдата, взорвавшаго что-то и кого-то и вслдствіе того тоже взорвавшагося на воздухъ въ Севастопольскую войну, — гладила блье, такъ какъ она очень болзненный и нервный человкъ и въ кухн не можетъ гладить, не вынося чада; въ дтской шьютъ дв двушки дтское блье и платьица — он изъ благородныхъ, и она, хоть он и не умютъ шить, даетъ имъ поденную работу, чтобы спасти ихъ отъ магазиновъ, гд такъ быстро балуются двушки и длаются падшими. Посл долгихъ соображеній удобне всего оказалась ея спальня, гд не было никого, и куда былъ не такъ слышенъ шумъ буянившей орды дтей. Я и мой будущій ученикъ прошли въ спальню хозяйки, нарядную, съ отдланныхъ кружевами и кисеей туалетомъ, съ голубымъ атласныхъ одяломъ на постели, съ мягкими голубыми креслами-раковинами, но находившуюся въ полномъ безпорядк, съ валявшимися на стульяхъ полотенцами, съ разбросанными платьями и чулками, съ незапертыми ящиками и дверцами шифоньерки. Неряшливость и неприбранность этой комнаты были поразительными; казалось, что тутъ только-что произошелъ какой-то переполохъ по случаю нашествія непріятелей, пожара или чего-нибудь подобнаго.
— Что вы знаете? — спросилъ я своего будущаго ученика, усвшись на кресло.
Онъ не слъ, а выдвинулъ одно изъ креселъ на середину комнаты, сбросилъ съ него брезгливо какой-то хламъ и оперся руками о его спинку. Желаніе казаться старше своихъ лтъ сказывалось въ каждомъ его движеніи.
— Я ничего не знаю, — отвтилъ онъ мн вызывающимъ тономъ съ легкой усмшкой, слегка раскачиваясь на мст.
— То есть какъ же это ничего не знаете? Вамъ, кажется, лтъ четырнадцать? — сказалъ я.
— Даже пятнадцатый давно пошелъ, — отчетливо отвтилъ онъ, точно желая похвастать своимъ возрастомъ.
— Но все же… вдь читаете же вы, пишете, знаете хоть начала, — началъ я.
Онъ безцеремонно перебилъ меня:
— Вы лучше меня не экзаменуйте, а просто возьмите отсюда, покуда я не сбжалъ изъ этого дома сумасшедшихъ. Я учиться буду, и способности у меня отличныя…
— Вотъ какъ! Даже отличныя, — немного насмшливо сказалъ я, раздраженный его хвастливостью и развязностью.
Онъ
— Да, отличныя!
Я пожалъ плечами и спросилъ его:
— А если вы, не смотря на свои отличныя способности, не подготовитесь къ будущему году къ пятому классу гимназіи?
— Это все равно. Я вообще и не думаю о гимназіи! Я пойду въ военную службу.
— Мн вашъ дядя говорилъ… — началъ я снова.
— Мало ли что городитъ дядя! — рзко перебилъ онъ меня и пояснилъ:- Дядя это говорилъ, потому что такъ моя мать писала, но у нея… Дядя ее самъ зоветъ «седьмою пятницею», потому что у нея всегда семь пятницъ на одной недл.
Я постарался сдлать строгое лицо, чтобы не улыбнуться.
— У кого вы до настоящаго времени учились? — спросилъ я.
— Гувернантки разныя прізжали ссориться съ матерью, а учился я самъ, — отвтилъ онъ.
Я поднялся съ мста. Въ моей голов мелькала мысль, что мн надо отказаться отъ этого ученика. Ничего не знаетъ, бахвалится способностями, нагло говоритъ о матери, повидимому, исковерканъ порядочно. Имть у себя въ дом такого воспитанника не радость, да, пожалуй, не удастся даже и подготовить его.
— Когда же вы меня возьмете? — спросилъ онъ меня, видя, что я намреваюсь идти.
— Да я, вроятно, вовсе не возьму васъ къ себ,- отвтилъ я.
— To-есть какъ же это? — спросилъ онъ.
— Да такъ: откажусь, вотъ и все.
Онъ вопросительно взглянулъ на меня своими говорящими глазами. Его видимо удивило мое ршеніе отказаться взять его въ ученики, когда за это дадутъ деньги, и даже большія деньги. Потомъ я вполн убдился, что онъ былъ серьезно увренъ, что за деньги можно добыть все и купить всхъ.
— Почему же откажетесь взять меня къ себ? — спросилъ онъ.
— Не уживемся вмст,- пояснилъ я откровенно. — Я покажусь вамъ слишкомъ требовательнымъ, строгимъ, а вы…
Я усмхнулся и прибавилъ:
— Очень ужъ вы развязный юноша.
Онъ покраснлъ до ушей, видимо оскорбленный моимъ тономъ, и нсколько рзко отвтилъ:
— Я не овца!.. Только вы напрасно думаете, что я дуракъ. Я знаю, что я долженъ буду много работать. Недорослемъ изъ дворянъ мн нельзя остаться. Я по слдамъ дяди не желаю идти. Я потому и настоялъ, чтобы меня сюда отправили, отъ сестеръ, отъ гувернантокъ, отъ дрязгъ… Мать взбалмошная…
— Какое право имете вы, пятнадцатилтній мальчишка, такъ говорить о матери? — рзко оборвалъ я его, почти прикрикнувъ на него. — Уже одно это…
— Я не слпой, — перебилъ онъ меня задорно.
— Да, но судить-то старшихъ вамъ немного рано, — замтилъ я.
— Я никогда не лгу и говорю, что думаю, — твердо отвтилъ онъ.
Я ничего не сказалъ, не желая ни спорить, ни браниться съ мальчикомъ, котораго я вовсе еще не былъ намренъ ни учить, ни воспитать, и, ничего не ршивъ, направился къ двери. Мн хотлось обдумать всесторонне вопросъ, прежде чмъ взять на себя обузу обученія и воспитанія этого юнца. Онъ, видя, что я хочу уйти, торопливо удержалъ меня за рукавъ и вдругъ совсмъ новымъ тономъ проговорилъ:
— Нтъ, послушайте, послушайте, возьмите меня отсюда. Пожалуйста, возьмите! Тутъ еще хуже, чмъ дома у насъ. Тамъ хоть уйти можно, а здсь… Я, право, сбгу отсюда! Что-жъ хорошаго бглымъ быть?
Я улыбнулся и положилъ руку на его плечо, думая поговорить съ нимъ. Но онъ уже уловилъ мою улыбку, заглянулъ мн въ глаза заискивающимъ, чуть-чуть плутоватымъ взглядомъ и невыразимо милымъ, подкупающимъ тономъ ласки и мольбы, съ кокетливостью, свойственной только женпщнамъ, — шепнулъ:
— Возьмете? Да? Вдь возьмете?