Пуля для депутата
Шрифт:
Перед глазами у Ипатьевой почему-то стояла сцена в давешнем пивном шалмане: волны наслаждения, посылаемые Комаром, достигали своей верхней точки тогда, когда Галина ярко представляла себе, как он бьет короткой дубинкой в бледное лицо своего врага, как он просто размазывает, стирает в порошок пятерку крепких мужиков — практически одними словами… Ну, конечно, если не считать Колиного автомата. Но не до Коли было сейчас Ипатьевой.
Ни один мужчина до этого не мог доставить ей подобного наслаждения — ни в роскошных подмосковных особняках, ни в квартирах, стоимость которых зашкаливала
Уже через несколько минут она перестала думать и о «Коломне», и о бандитах, перестала вспоминать своих московских мужиков, когда-то давно, в другой жизни, суетливо елозивших по ней и долбивших ее нутро своими одинаковыми отростками. Даже лицо Комарова она не вспоминала и не видела: сознание Ипатьевой полностью растворилось в огненном протуберанце оргазма — и она задвигалась, заставляя Комара убыстрять и без того бешеный темп…
Неожиданно очнувшись, Галина обнаружила, что она стоит на коленях перед Комаром, бедра которого продолжали двигаться. Только теперь его член был уже у Ипатьевой во рту.
«Надо же! — думала она, не переставая при этом сладострастно постанывать и слыша эти свои стоны как бы со стороны. — Надо же, как он меня… Завел… Чуть сознания не лишилась!».
Он вертел и переворачивал ее так и этак в своих сильных руках. И, насытившись наконец традиционными способами контакта, перешел к более экзотическим.
— Еще… — прошептала Ипатьева, когда Комар сделал шаг назад, глубоко вздохнул и рухнул в кресло.
— Будет еще… Потом… Нас ждут, Галя. Ты уж извини, но дела надо доделать. А потом — у нас будет много времени… Для общения… Если ты хочешь, конечно.
— Хочу.
— Вот и чудно.
— А ты?
— И я… Тоже… Хочу…
Он говорил лениво, делая остановки почти после каждой фразы, словно ему требовался отдых для каждого нового вдоха, каждого нового движения губами.
Галина с трудом поднялась на ноги, выпрямилась, стоя босыми ногами на полу… И вдруг поняла, что она совершенно голая. Когда она успела сбросить свои кожаные джинсы — такие узкие, что для того, чтобы протащить через них ступни ног, ей каждый раз приходилось присаживаться и помогать себе обеими руками? Вот так чудеса!
Комар тоже выглядел забавно: развалился в кресле, широко расставив ноги, а из одежды на нем была только белоснежная, дорогая рубашка и галстук. Он даже носки сумел снять, а про галстук почему-то забыл.
Однако и в таком виде Гена казался Ипатьевой чертовски привлекательным — самым привлекательным из всех мужчин, которых она когда-либо встречала в своей жизни. А их насчитывалось великое множество: бизнесмены, артисты, журналисты, рокеры, издатели и даже несколько обыкновенных лохов — поклонников ее журналистского таланта, которые, бывало, поджидали ее возле проходной телестудии (караулили, когда закончится запись очередной передачи и их кумир пройдет из охраняемого здания к своей машине). Один или два мимолетных романа (точно она уже не помнила) случилось у нее с этими
— Одевайся, — сказал Комар. — Нас ждут в ресторане.
— Давно ждут? — спросила она.
Комар посмотрел на часы и нахмурился. А потом вдруг громко расхохотался:
— Ох, давно! Ну и хрен с ним! Подождут. Мы же тоже тут, Галя, не ерундой занимаемся, правильно?
— Это точно, — ответила журналистка, сидя на полу и натягивая джинсы.
Когда они наконец привели себя в порядок. Комар отпер дверь… Кабинет его Ипатьева и рассмотреть-то толком не успела: заметила только, что компьютера у Комара на его рабочем месте нет, имеются письменный стол, большой сейф в углу, какие-то шкафы, диван и два кресла.
— Идемте, мадам!
Они спустились на нижний этаж, прошли до конца длинного коридора и оказались в частном ресторане, что был оборудован в одном из бывших подсобных помещений больницы, перестроенном до неузнаваемости.
Зал показался Ипатьевой небольшим, но Галина оценила интерьер: обшитые дубовыми панелями стены, легкую, удобную мебель, ненавязчивый, в европейском стиле, дизайн. И подумала: если здесь и кормят так же прилично, как данное заведение выглядит, то место это и в самом деле приятное. Если и не лучшее, то уж точно далеко не самое худшее в городе!..
За два дня пребывания в Петербурге она посетила два или три центральных ресторана, и ни один из них не оставил у нее хорошего впечатления: сумасшедшие цены при очень средней кухне, тупая обслуга, вымуштрованно-вежливая, но мало что понимающая в том, как ухаживать за клиентом, то есть не вкладывающая в свою работу душу; дурацкие украшения и, что самое ужасное, чудовищные музыкальные номера, которые полунищие артисты буквально выдавливали из себя. А администрация почему-то считала, что «подавать» этих самых артистов нужно с максимальной громкостью.
А здесь и музыки не было, и посуда стояла хорошая, и не воняло из кухни жареным мясом или рыбой, что уже само по себе являлось большим достижением для любой российской «едальни».
— Как же вам удалось все это? — Ипатьева окинула взглядом помещение.
— Удалось. В действительности ничего сложного. И потом, это же почти спонсорская помощь. Больницы у нас, ты должна знать, в период перестройки были в очень хреновом положении.
Галина отметила, что Комаров окончательно перешел с официально-вежливого на развязно-дружеский тон и про себя порадовалась этому. Она ни в коем случае не хотела отпускать от себя этого мужика… Хотя, впрочем, он и сам ее, похоже, не отпустит в ближайшее время. Да и черт с ним! Пусть не отпустит. Москва, работа — будь что будет!
— Да, — продолжал Комаров. — Бабок у них совсем не было, лекарства не на что покупать стало, психи совсем начали загибаться. Ну, мы им деньжат и подбросили.
— Психам? Больше некому было подбросить? Они, по-вашему, больше всех нуждались?
— А если кто считает, что он нормальный, то почему бы ему самостоятельно себе на жизнь не заработать? Я так думаю… Я же заработал! И ты вот. Мы слабым помогаем. А сильные, ну, или те, кто себя сильными считает, — пожалуйста! Сейчас, как говорится, время равных возможностей.