Пум
Шрифт:
Наконец, дней через 10 в кучке яичек что-то произошло: острые челюсти принялись скоблить и резать скорлупки изнутри, тоненькие, как паутинки, лапки высовывались в прогрызенное отверстие. Новорожденные паучки выбрались из яичек и плотной кучкой неподвижно уселись на скорлупки сверху. Еще неделю им нельзя вылезать из колокола. Они ждут, пока брюшко их обрастет пушистыми волосками, ведь на гладком брюшке без волосков воздух, необходимый для дыхания, не удержится. Поэтому пока они живут и дышат под родимой крышей, и мать
Но вот настал великий день: брюшко каждого малыша покрылось нежными волосками. Теперь путь в мир: для них открыт.
И сразу же изменилось их поведение: крошки, с булавочную головку ростом, все как один покинули родной колокол. Мать не учит, что нужно делать, а они и не нуждаются в учении: они дружно всплывают на поверхность воды и запасаются воздухом между волосками брюшка так же искусно и бессознательно, как это делает их мать, и будут делать их дети, внуки и правнуки.
А мать — ну представьте себе, до чего она проголодалась, сидя на кучке яиц и ожидая, пока выведутся ее дети!
Теперь осликам лучше держаться подальше от ее гнезда. Один ослик, другой, третий — она набрасывается на них, как тигр, и беспощадно уносит в свой серебряный дворец.
Вдруг, все еще голодная, она замечает крошечную серебристую точку: одна из ее нежно любимых деток спускается вниз с пузырьком воздуха на брюшке…
Что поделаешь, инстинкт защиты детей уже ничего не говорит мамаше: серебристый паучок для нее теперь только дичь, а она — охотник…
Можно не рассказывать, что случилось дальше?
Но мамаша не успела дотащить своего младенца до серебряного дворца, ее саму проглотила плывшая мимо большая рыба.
Остальные малыши этим не были огорчены. Пауки и паучата не заботятся о своих родителях и друг о друге. До осени из сотни паучат осталось не так уж много. Но те, что уцелели, превратились во взрослых пауков. Осенью они сплетут себе зимние коконы: кто — в раковинках, кто — на растениях — и заснут до будущей весны.
Вот и конец истории Серебрянки.
Страничка из жизни богомола
Тоненькая ветка яблони вздрогнула и зашаталась: по ней кто-то бежал, путаясь в листиках, во весь дух. За ним — другой, такой же быстрый, оба зеленые, длинные, точно маленькие ящерицы.
Бух! Первый добежал до конца ветки, шлепнулся вниз, в траву, — и шмыгнул в нее так проворно, что веселая-малиновка, сидевшая на соседней ветке, и рассмотреть его не успела. Здорово, должно быть, напугался!
Второй остановился на самом кончике ветки, еле удержался. И тут малиновка рассмотрела его хорошо.
Ну и чучело!
Маленькая треугольная головка вдруг строго оглянулась через плечо, прямо на малиновку. Та даже попятилась на своей ветке: где ж это видано, чтобы насекомое — и вдруг оглядывалось!
Конечно, может, оно и вкусное, наверно даже… да вот эти крючья… как-то не нравятся… Не стоит связываться!
И малиновка, распустив крылышки, порхнула с ветки за яркой желтой бабочкой.
А зеленое чучело помахало в воздухе страшными крючками и медленно их сложило: все равно уж сбежал, не поймаешь.
Беглец еле отдышался, прижавшись внизу под листком травы. Он был меньше и тоньше того, наверху. Так, впрочем, ему и полагалось, потому что это был он, богомол, а ловила его она, богомолка.
Зачем? Ну просто, чтобы съесть его целиком, оставив разве ножки. Это у богомолов уж так заведено: зазевался — и попал на зубок к собственной супруге.
На этот раз зазевалась она и была этим очень раздражена. Она несколько раз открыла и закрыла свои страшные пилы (передние ножки), как будто прислушивалась, склонив голову набок, наконец успокоилась и, высоко подняв переднюю тощую часть тела, прижала пилы к груди. Так иногда люди, молясь богу, прижимают к груди руки. За что насекомых этих и назвал кто-то в старину «богомолами».
Малиновка вернулась на яблоню. Бабочку она поймала и теперь с любопытством продолжала наблюдать за богомолкой. Птичка не сразу ее опять заметила: зеленая, тонкая, спереди совсем как веточка.
Не заметила ее и большая серая муха. Она спокойно опустилась на листок, как вдруг зеленые крючья открылись, взмахнули, опять сомкнулись и крепко защемили несчастную.
— Пип, пип… — сказала малиновка и тихонько подвинулась на ветке. А все же оно, наверное, превкусное, как бы оно там ни называлось. И она нагнулась, прицеливаясь… Но тут богомолка прожевала последний кусочек и опять оглянулась через плечо.
Ее прозрачные крылья вдруг с треском развернулись, окружив ее точно облаком зеленого газа. Она приподнялась на задних ножках, а передние крючья угрожающе вытянулись. Теперь она сделалась не меньше самой малиновки ростом и стояла страшная и вызывающая.
Малиновка не стала ждать конца всех этих жутких, приготовлений — достаточно в саду дичи и без этой неприятной незнакомки. И быстрые крылья унесли ее от опасного места тем охотнее, что в эту минуту под деревом раздались чьи-то шаги.
— Дядя Миша, — закричал взволнованный детский голос, — смотри, как это называется?