Пурга
Шрифт:
Несколько дней назад
— А что, отличная работа… Двадцать два процента в плюсе. И три десятых.
Евгений Александрович отложил калькулятор и поднял глаза на стоявшего перед ним оперативника с басурманской фамилией Китаев.
— Сам додумался?
— Ваша школа, товарищ подполковник…
Нравился ему этот молодой опер. Энергичный, инициативный, толковый.
Да и показатели лучшие в райотделе. И не пьет вроде. Хорошая смена. Надо только опыт передать да контролировать, чтоб с пути правильного не сбивался.
— Позвоните
— Что значит «пустой»? Как квартальную премию получать, так они первыми в кассу, а как помочь с показателями — так писанина! — Никифоров повернулся к сидевшему по правую руку заместителю по оперативной работе: — Станислав Дмитриевич, свяжитесь со следствием.
— Хорошо, — Станислав Дмитриевич Касаткин, тридцатипятилетний натуральный блондин, сделал пометку в блокноте. — А в чем проблема? Я просто не в курсе.
— Плохо, что не в курсе… Надо на службе чаще появляться, а не арбузные точки трясти.
Зам посмотрел на шефа, словно вратарь на судью, назначившего в его ворота несправедливый пенальти.
— Наш оперативник, — продолжил Евгений Александрович, — поднял раскрываемость на двадцать два процента. А следственному отделу, видишь ли, не хочется работать.
— Каким образом поднял? Раскрыл что-нибудь?
— А это он тебе сам расскажет.
— Все аморальное просто, — улыбнулся Китаев. — У меня на земле библиотека. Кое-кто книги берет и не возвращает. Я принимаю от директора заяву, штампую и направляю в следственный отдел. Там возбуждают мошенничество. Потом нахожу должника, раскалываю, изымаю книги, он раскаивается, все возвращает, в библиотеке пишут встречное заявление, следствие дело прекращает, но раскрытие нам идет.
— Двенадцать дел только в этом месяце, — добавил Никифоров. — Кстати, сколько на нашей территории библиотек? Надо использовать положительный опыт.
— Не знаю, — опять растерялся Касаткин. — Три-четыре…
— Ничего-то ты не знаешь… Выясни и доложи. Кровь из носа, в этом году мы должны быть первыми в городе.
Всего в Великобельске было три районных управления, и конкуренты не дремали. На троне городского милицейского царства с недавних пор восседал армейский отставник, призванный помочь органам московским приятелем, катающимся на большой машине с очень большой мигалкой. И получил отставник лампасы, по слухам, не только благодаря дружбе. Ибо дружба — понятие не материальное, а должность — как раз наоборот. Да и никто в наше рыночное время не дарит кресло начальника городской милиции только потому, что когда-то спали на соседних койках в казарме. И на день рождения не дарит. В лучшем случае продаст со скидкой. И соответственно, «новоназначенному» приходится капиталовложения отбивать. А как? Естественно, через подчиненных. Ввести ежемесячный «налог на кресло». А кто будет против — ткнуть мордой в низкие показатели и отправить на пенсию. Или в ссылку, с понижением.
Евгений Александрович, единственный из начальников районного звена, кто налог не носил. Месяц, второй. Ему тонко намекнули через поверенных — дескать, так не принято в свободном обществе. Хочешь спокойно работать — плати. Никифоров выставил поверенных за дверь и велел передать,
Уходить не хотелось. Куда на «гражданке» пойдешь? Охранником в ЧОП? Или шлагбаум на проходной поднимать? Это после такой-то должности.
Скинуть с кресла, как уже говорилось, могли за показатели. Это, что называется, на поверхности. Не придерешься и приказ не обжалуешь. Поэтому и надо быть первыми. Пускай хоть за счет библиотек, как это ни противно.
— Но! — ткнул пальцем в сторону Китаева Никифоров. — Книжками не увлекайся! Про другие преступления тоже помни, не забывай. А то выгоню к чертовой матери… Что там, кстати, по маньяку?
— Ищем, — скромно ответил зам.
— То есть ничего, — понял опытный Евгений Александрович, — я скажу Перилову, чтобы всех постовых перекинул в парк. Не поймают, так хоть отпугнут. А повезет — может, и прихватят… Все, ступайте. И бумаги в порядок приведите — чувствую, скоро проверяющие осчастливят проверкой.
Китаев вышел, а натуральный блондин притормозил на пороге.
— Ой, совсем забыл, — произнес он, словно разведчик, который на самом деле помнит все.
— Что такое?
— Да тут… Ерунда, — Станислав Дмитриевич раскрыл рабочую папку с тиснением белочки в фуражке, — благотворительная лотерея. К юбилею… Подпишите.
Он, словно стесняясь, положил перед Никифоровым позолоченный паркер и документ, украшенный угловой и гербовой печатями райуправления, на котором не хватало только подписи начальника.
— Какая еще лотерея? — нахмурившись, Евгений Александрович взял со стола очки. — «Свидетельство. Настоящим подтверждается, что фонд „За гуманизм и милосердие“ имеет право на проведение благотворительной лотереи в честь празднования четырехсотлетия упоминания о первой белочке…» Не понял, мы-то тут при чем?
— Это на всякий случай… Лотерея будет проходить на улицах… Чтоб не возникало вопросов.
— У кого?
— Ну, например, у постовых, участковых… И вообще граждан.
— И в чем будет заключаться лотерея?
— Ну, ничего особенного, — Касаткин походил на студента, отбивающегося на экзамене от надоедливого препода, — участник покупает билет, вытаскивает из барабана шарик с названием приза… Если выиграет, приз получает прямо тут же… Призы хорошие — бытовая техника, мобильные телефоны.
— То есть лохотрон?
— Почему? Все законно, с налогообложением… Билеты с голограммой. Деньги пойдут в фонд. А оттуда — на гуманизм и милосердие.
— Гуманизм нельзя купить. А уж тем более милосердие… Кто у нас там главный гуманист? Председатель фонда, спрашиваю, кто?
Станислав Дмитриевич потупился, словно фиктивный жених на венчании, и едва слышно ответил:
— Семиструев…
— Семиструев, Семиструев… Аполлон, что ли? Это которого я за липового Газманова прихватил?
— Евгений Александрович, тогда время такое было… Все мы не без греха. А сейчас он вполне, вполне… Изменился.
— Нечего на время пенять, коли рыло в пуху… Вижу я, как он изменился. Как был кидалой, так и остался. Благотворитель хренов. — Никифоров откинул бумагу так, что она соскользнула и плавно, словно дельтаплан, спикировала под шкаф.