Пушкин

Лотман Юрий Михайлович

Уж их далече взор мой ищет, А лесом кравшийся стрелок Поэзию клянет и свищет, Спуская бережно курок. У всякого своя охота, Своя любимая забота: Кто целит в уток из ружья, Кто бредит рифмами, как я, Кто бьет хлопушкой мух нахальных, Кто правит в замыслах толпой, Кто забавляется войной, Кто в чувствах нежится печальных, Кто занимается вином: И благо смешано со злом (VI, 648–649).

XXXVI. XXXVII, 5 — Онегин

жил анахоретом… — Анахорет — отшельник. В описании жизни Онегина в строфах XXXVI–XXXIX отразились черты реального быта автора в Михайловском.

7-8 — И отправлялся налегке

К бегущей под горой реке.

Купание в Сороти было обычным началом пушкинского дня в Михайловском.

Туда, туда, друзья мои! На скат горы, на брег зеленый, Где дремлют Сороти студеной Гостеприимные струи; Где под кустарником тенистым Дугою выдалась она По глади вогнутого дна, Песком усыпанной сребристым. Одежду прочь! Перед челом Протянем руки удалые И бух! — блистательным дождем Взлетают брызги водяные. Какая сильная волна! Какая свежесть и прохлада! Как сладострастна, как нежна Меня обнявшая Наяда (Языков H. M. Собр. стих. Л., 1948, с. 115)

9 — Певцу Гюльнары подражая… — Певец Гюльнары — Байрон, Гюльнара — героиня поэмы «Корсар». Ср. в письме к А. П. Керн: «Байрон получил в моих глазах новую прелесть <…> Вас буду видеть я в образах и Гюльнары и Лейлы» (XIII, 249 и 550).

10 — Сей Геллеспонт переплывал… — Геллеспонт — древнегреческое название Дарданелльского пролива. Байрон переплыл Дарданеллы 3 июля 1810 г.

14 — И одевался… — В беловой рукописи следовало:

И одевался — только вряд Вы носите ль такой наряд XXXVI Носил он русскую рубашку, Платок шелковый кушаком, Армяк татарской на распашку И шляпу с кровлею как дом Подвижный — Сим убором чудным Безнравственным и безрассудным Была весьма огорчена Псковская дама Дурина А с ней Мизинчиков — Евгений Быть может толки презирал, А вероятно их не знал, Но все ж своих обыкновений Не изменил в угоду им За что был ближним нестерпим (VI, 598).

В печати строфа XXXVIII была опущена, а следующая получила сдвоенный номер. Ср. рассказ П. Парфенова: «…ходил эдак чудно: красная рубашка на нем, кушаком подвязана, штаны широкие, белая шляпа на голове». С другой стороны, см. противоположное свидетельство А. Н. Вульфа: «…мне кто-то говорил или я где-то читал, будто Пушкин, живя в деревне, ходил все в русском платье. Совершеннейший

вздор: Пушкин не изменял обыкновенному светскому костюму. Всего только раз, заметьте себе — раз, во все пребывание в деревне, и именно в девятую пятницу после пасхи <т. е. перед троицей. — Ю. Л.>, Пушкин вышел на Святогорскую ярмарку в русской красной рубахе, подпоясанный ремнем, с палкой и в корневой шляпе, привезенной им еще из Одессы» (Пушкин в воспоминаниях современников, 1, 413).

В письме Вяземскому 27 мая 1826 г. П, видимо, имея в виду строфы XXXV–XXXIX, писал: «В 4-ой песне Онегина я изобразил свою жизнь» (XIII, 280).

С пропуском этой строфы оказалось снятым единственное в тексте романа прямое указание на то, что действие его развертывается в Псковской губернии. Другое упоминание (тоже в окончательный текст не попавшее):

Но ты — губерния Псковская Теплица юных дней моих… (VI, 351),

включено в лирическое отступление и лишь косвенно соотносится с сюжетным действием EO. Автор, видимо, сознательно обобщил место действия, удалив излишнюю его конкретизацию. Однако то, что Ларины въезжают в Москву через Тверскую заставу (по Петербургской дороге) и, передвигаясь «на своих» (см. с. 108–109), находятся в пути семь суток, позволяет читателю сделать вывод, что «деревенская» часть романа развивается в северо-западном углу России, вероятнее всего в Псковской губернии.

XXXVIII. XXXIX, 3 — Порой белянки черноокой… — Стихи эти, которые часто использовались для характеристики внешности Ольги Калашниковой («Крепостной любви» П) и социологических заключений не только об Онегине, но и об авторе, — дословный перевод из стихотворения Андре Шенье «Кавалеру де Панжу» «Le baiser jeune et frais d'une blanche aux yeux noirs».

XLI, 7 — Несется в гору во весь дух… — Ср. из заграничных писем Хмельницкого (из Австрии): «Здешняя почтовая езда совершенно противуположна русской. У нас обыкновенно летят в гору и спускаются шагом; у австрийцев тянутся на верх и, подтормозив колеса, летят к низу» (Хмельницкий. Соч., т. I. СПб., 1849, с. 449). Зд.: путник «несется в гору», опасаясь волков. Популярный в романтической литературе «северный» мотив — преследование путника волками (ср.: «Мазепа» Байрона) — дается здесь в прозаических интонациях обычного дорожного происшествия.

XLII, 3 — Читатель ждет уж рифмы р о з ы… — Ср. в статье «Путешествие из Москвы в Петербург»: «Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудной и чудной, верной и лицемерной, и проч.» (XI, 263).

Спор о будущем русской рифмы и жалобы на ограниченность ее возможностей, впервые высказанные в конце XVIII в. Радищевым и Бобровым, снова оживились в 1810-е гг. в связи с проблемой русского гекзаметра. В 1819 г. в послании «К В. А. Жуковскому» Вяземский писал:

Как с рифмой совладеть, подай ты мне совет <…> Умел бы, как другой, паря на небеса, Я в пляску здесь пустить и горы и леса И, в самый летний зной в лугах срывая розы, Насильственно пригнать с Уральских гор морозы. При помощи таких союзников, как встарь, Из од своих бы мог составить рифм словарь… (Вяземский, с. 124–125).