Пустыня
Шрифт:
Я резко встал и пошел.
Когда я сделал несколько шагов, услышал позади:
— Бекджан!
Я остановился, не в силах был ступить дальше. И не хотел обернуться. Потому что знал: если обернусь, снова последую за ней, как верный пес.
Сколько я так простоял — память моя не говорит ничего. Потом, когда я обернулся и хотел позвать ее, — увидел ее еле приметную фигурку уже далеко. Она взбиралась на бархан, измученная, но не сломленная. Я с тоской подумал, что она все же, наверно, дойдет, выйдет к реке. А я остался один среди песков…
Я побежал за ней, упал. Звал ее, я кричал ей что было сил. Она не обернулась. Мой
Я с трудом поднялся, опустив голову, поплелся обратно — туда, где прошлой ночью убили Берды, где басмачи надругались над девушками… Чувства правоты не было в душе моей, я ненавидел себя…
X
Я шел обратно, и, чтобы примирить мою совесть со случившимся и меня с самим собою, сознание мое увело меня в прошлое, память услужливо рисовала милые сердцу картины: вот наш сад — в кишлаке Чалыш, он был из самых красивых и богатых. Ветки деревьев гнутся под тяжестью плодов, посреди сада — виноградник, кисти огромные — с локоть, «буаки» и «чарас», за виноградником — бахча… А там, где наш сад примыкал к саду моего дяди Али, — десять деревьев моей любимой айвы. Мама тоже любила айву, варила из нее варенье… Эх, мама, мама… Что она видела, что получила хорошего от жизни? А отец мой? Он что получил? Копил деньги к старости, хотел хоть последние годы прожить в довольстве, хотел дать мне образование, оставить дом. Во всем отказывал себе ради этого. И что же — все отобрали, все, что накопил трудом, а заодно и жизнь… И мамину — тоже… А что взамен? Что получил я от Лойко, от большевиков? Убогую комнатушку в доме старой Султанпаши? Что я видел?.. Разве я должен защищать эту власть?
Так утешала меня моя память, отыскивая и подбирая объяснения, почему я вправе был повернуть назад…
К вечеру я добрался до колодца, откуда мы с Гавхар двинулись утром. Бросился скорей к настилу, споткнулся, упал и с трудом поднялся на колени. И так и застыл: ужас сковал меня — прямо перед собой увидел я небольшую пеструю змею — она подняла голову над песком и не шевелилась, только стеклянно блестели глаза.
«Вот она, смерть… — промелькнуло у меня в голове. — От чего хотел уйти, к тому пришел… Видно, судьба… Это мне за Гавхар… Может быть, она умирает сейчас в песках…» Змея не шевелилась, но сама поза ее, напряженная, с поднятой головой, внушала мне такой страх, что я не смел дышать…
«Сейчас она бросится, — думал я, — примерится и… Куда она нацелилась?..»
Что делать? Может, мне самому броситься вперед, ударить ее ребром ладони по голове?.. Успею ли?.. Нет, конечно, змея быстрее…
Время шло, змея все не нападала, спину мою ломило от напряжения — сколько я так еще простою, полусогнувшись, на коленях?
И вдруг — я сначала подумал, что мне это чудится, — я услышал далекие голоса. Но я боялся отвести взгляд от змеи — она могла испугаться людей и броситься…
Холодный пот выступил у меня на лбу — я услышал, что голоса приближаются… Я так и не повернул головы, а змея не двинулась… Голоса смолкли, и вдруг — мне показалось, над самым моим ухом, — грохнул выстрел…
Я повалился без сознания, уткнулся лицом в песок.
Потом я почувствовал, что мне в рот льется вода… Я открыл глаза. Это Джапак поил меня из фляги. Рядом стояли два красноармейца. Я поднялся. Змея валялась на песке, голова ее была размозжена пулей…
— Что, змея
— Да старая она, яду уже нет… — заметил один из красноармейцев.
Меня напоили, дали лепешку, — а Джапак, пока я жевал, коротко объяснил, как они нашли меня. Оказывается, тогда, во время перестрелки, он сообразил, что басмачи осилят нас и захватят, и нырнул в воду, отплыл, и в суматохе его никто не заметил… Он видел, как басмачи схватили нас, как погнали в глубь пустыни… Берегом добрался до кишлака, что миновали мы незадолго до нападения, оттуда сразу же сообщили о басмачах в ближайший гарнизон… В погоню за бандой пошел кавалерийский эскадрон, утром их нашли. Часть банды была перебита, часть сдалась… Девушек и ребят из нашей группы успели спасти от верной гибели…
Тут только и обнаружилось, что мы с Гавхар бежали. Несколько конников были посланы искать нас. И вот — наконец нашли меня.
— А где Гавхар? — спросил Джапак.
Я не знал, что ответить. Джапак встревожился:
— Погибла?
— Нет… Она ушла…
— Ушла?! Куда? Как ты отпустил ее?!
— Она… пошла вперед… Я не мог… Я звал ее с собой…
Джапак молчал, и молчали оба красноармейца. Я не смел поднять голову.
— В какую сторону ушла? — изменившимся голосом спросил наконец Джапак. Я показал рукой направление.
Они, все трое, поднялись в седла, и Джапак бросил мне с высоты вниз:
— Трус несчастный! Увидишь ты теперь Москву!
Я не смел шевельнуться. Они ускакали.
И только тут я испугался. Ведь они отыщут Гавхар, и та расскажет им, куда я звал ее с собой!
Я поспешно поднялся и тронулся в путь. Объясняя, как меня искали, Джапак показал, в какой стороне река, и теперь я шел уверенно. Я спешил.
К ночи я добрался до Амударьи. Я хорошо умел плавать — вырос-то на берегу реки! — и легко достиг другого берега. Вдали мерцали огоньки селения. Я не боялся темноты — теперь она защищала меня, была моей заступницей… Только бы меня не нашли! Теперь я боялся встречи и со своими и с басмачами.
И вот — незнакомый кишлак. Я постучался в дверь крайнего дома. Отворила старуха. Я попросил воды и кусок лепешки. Она сжалилась надо мной:
— На тебе лица нет, сынок! Где ты так намучился? Зайди в дом, я накормлю тебя.
Но я уже боялся всего — мне казалось, что за мной по пятам гонятся красноармейцы с Джапаком во главе, и я продолжал бежать — только преследователи сменились: вместо басмачей меня теперь ловили, как я думал, красноармейцы…
Я побоялся войти в дом сердобольной старухи, тогда она принесла мне воды и круглый хорезмский хлеб, совсем свежий… Я жадно выпил воду и впился зубами в хлеб… Старуха смотрела на меня с жалостью. Но в меня словно бес вселился, я уже не мог остановиться и, поблагодарив добрую хозяйку, зашагал дальше…
Справа от дороги что-то чернело. Мне показалось, что это скирда соломы. Так оно и было. Я сошел с дороги, огляделся и прислушался — тихо, никого, только от кишлака доносился лай собак… Я бросился на солому и сразу же провалился в сон…
К вечеру следующего дня я был уже в Ургенче и стоял у ворот нашего дома, где жил когда-то, в далекой счастливой жизни, вместе с родителями и где умерли мои отец и мать…
Сейчас дом сделался чужим. Ворота были открыты, я вошел во двор и увидел, что на веранде мигает керосиновая лампа. Кто живет под нашей крышей?