Путь Дзэн
Шрифт:
Поскольку обучение Дзэн по меньшей мере с XV века включало постоянное использование китайских двустиший, появление хайку не вызывает удивления. Влияние Дзэн открыто проявляется и в хайку Моритаке, которое является «югэном — наоборот». «Дзэнрин» содержит такое двустишие:
Зеркало, разбитое вдребезги, уже не отразит ничего; Упавший цветок едва ли вернётся на ветку.А Моритаке спрашивает:
Упавший цветок Вернулся на ветку? Это бабочка.Говоря о Дзэн и поэзии, нельзя не упомянуть дзэнского
85
Впечатление, особенно противное поэтическому вкусу середины 20-го века. Оно действительно связано со стилем хайку и других художественных жанров, соответствующих нашим стишкам на поздравительных открытках и картинках на коробках шоколада. Сравните, однако, сюрреалистическую смелость образов такого, например, двустишия из «Дзэнрина»: (далее текст отсутствует. — прим. OCR)
А сколько существует хайку, подобных такому, например, стихотворению Иссы:
Рот, щёлкнувший блоху, Произнёс: Наму Амида Бутсу! В дождливые дни Монах Рёкан Грустит о себе.Его взгляд на «природу» глубоко целостен:
Скрежет ножа По сковороде сливается, С голосами древесных лягушек.В каком-то смысле Рёкан — это японский Святой Франциск, хотя его религиозность выражена менее очевидно. Это бродяга-дурачок, который самозабвенно отдаётся детским играм, живёт в лесу в одинокой хижине с протекающей крышей, где стены увешаны стихами, начертанными его восхитительно неразборчивым паутинным почерком, столь ценимым знатоками японской каллиграфии. О вшах на груди своей он размышляет как о насекомых в траве, и выражает всевозможные естественные человеческие чувства — печаль, одиночество, недоумение или жалость — ничуть не стыдясь и нисколько не гордясь ими. Даже ограбленный он остаётся богатым, ибо
Вор Не прихватил её с собой — Луну в окошке.А когда у него нет денег,—
Ветер наносит Палые листья. Хватит Развести костёр.Когда жизнь пуста по отношению к прошлому и бесцельна по отношению к будущему, вакуум заполняется настоящим — тем настоящим, которое, как правило, в обычной жизни сводится до волосяной линии, до доли секунды, когда ничего и не успевает произойти. Ощущение бесконечно разросшегося настоящего нигде не бывает столь сильным, как в тя-но-ю, чайной церемонии. Строго говоря, это слово обозначает нечто вроде ‘чай с горячей водой’. Но одной этой церемонией Дзэн так сильно повлиял на японский уклад, что тядзин, ‘чайный человек’, стал законодателем вкуса во многих искусствах, так или иначе связанных с тя-но-ю: таких, как архитектура, керамика, работа по металлу и лаку и искусство букета (икэбана).
С тех пор, как чайная церемония вошла в общепринятый комплекс образования молодых девиц, тя-но-ю обросло массой сентиментальной чепухи и ассоциируется
Если христианство — это вино, а ислам — кофе, то буддизм — это, конечно, чай. Его успокаивающее, очищающее воздействие — это вкус чуть ли не самого просветления, а его лёгкий привкус горечи соответствует и приятной шероховатости «естественного фактора», и «срединному пути» между сладким и кислым. Задолго до возникновения тя-но-ю дзэнские монахи использовали чай в качестве стимулятора медитации. Чаепитие проходило неспешно, в состоянии спокойной бдительности, что естественно порождало ритуальный характер самого действия тя-но-ю. Чай освежал, а зимой согревал тех бродячих монахов-отшельников, которые любили строить травяные или бамбуковые хижины в горных чащах или у берега запружённого камнями ручья в ущелье. Лишённая всяких украшений пустота и простота хижины даосского монаха или отшельника Дзэн породили стиль не только «чайного домика», но и всей архитектуры жилища Японии. [86]
86
Это влияние слилось с туземным стилем, который можно и сейчас увидеть в древней святыне Синто — Исе, очень близкой культурам южных Тихоокеанских островов.
Монашескую «чайную церемонию» ввёл в Японии Эйсай, и хотя она по форме и отличалась от современной тя-но-ю, чайная церемония произошла отсюда, когда, по-видимому, в пятнадцатом веке была подхвачена светским населением. После этого тя-но-ю в собственном смысле слова усовершенствовал Сен-но Рикью (1518–1591), от которого и пошли три главных школы чаепития, процветающие до нашего времени. Чай в этой церемонии — это не обычный листовой (байховый) чай, который заваривают в горячей воде; это зелёный чай в виде мелкого порошка; его размешивают в горячей воде с помощью бамбуковой метёлочки, пока он не станет тем, что китайский автор называет «пеной жидкого нефрита». Лучше, чтобы в тя-но-ю участвовал узкий круг людей, желательно всего двое, и в прежние времена он был особенно популярен у самураев — а в наши дни — у уставших бизнесменов — как откровенный отдых от суматохи, царящей в мире. [87]
87
Так как я имел честь часто получать приглашения на тя-но-ю от Сабуро Хасегавы, который обладает удивительной интуицией, посылая эти приглашения в самые лихорадочные минуты, я могу засвидетельствовать, что не знаю лучшего вида психотерапии.
Лучше всего, если хижина тя-но-ю, хоть и маленькая, расположена отдельно от основного жилища и окружена своим садиком. Пол в ней покрыт двумя татами или соломенными циновками, расположенными вокруг ямы для костра, крыша обычно из рисовой соломы, а стены, как во всех японских домах — это бумажные ширмы — седзи, укреплённые на деревянных стойках с естественной отделкой. Часть помещения занимает ниша под названием токонома, в которой висит один единственный свиток с живописью или каллиграфией, а рядом — камень, цветущая ветвь или ещё какой-нибудь предмет искусства.
Атмосфера, хотя и не лишена торжественности, полна удивительного покоя. Гости могут беседовать друг с другом или сидеть молча — как им угодно. Хозяин неторопливо разводит костёр из древесного угля и ковшиком на бамбуковой палочке наливает воду в квадратный железный котелок тёмно-коричневого цвета. Так же торжественно и ничуть не спеша достаёт он угощение и прочую утварь — блюдо с несколькими пирожными, чайную чашку и чайницу, метёлочку и полоскательницу. Пока идут приготовления, течёт незначительный разговор, и вскоре вода в котелке начинает тихонько закипать. Гости замолкают и слушают пение чайника. Потом хозяин сервирует гостям чай — по очереди, в одной и той же чашке: бамбуковой палочкой, изогнутой в виде ложки, он кладёт в чашку чай из чайницы, заливает его кипятком с помощью черпака на длинной ручке, взбивает его до пенообразного состояния метёлочкой и ставит чашку с самой красивой её стороной перед очередным гостем.