Путь к Софии
Шрифт:
— Господин Барнаби, такая аттестация может и святого подвести под виселицу...
— Не обращайте на него внимания, паша! — сказал, смеясь, Бейкер.
— Не беспокойтесь, — кивнул Шакир. — Буду счастлив, если смогу оказать вам услугу, дорогой Барнаби!
— Обещаете? Благодарю. Господа, вы свидетели! Так вот, мистер Гей, удирая из Плевена, видимо, перенес сильный шок. Знаете, что он утверждает?
— Хотел бы услышать!
— Это вам будет небезынтересно, паша! Он утверждает, что никто не в состоянии проникнуть в крепость!
— И что же? — произнес Шакир чуть громче обычного. Лицо его стало жестким.
Фред
— Бьюсь об заклад, что это сказки. Дайте мне какое-нибудь задание, поручение к Осман-паше, и я туда проникну! Мне нужна только полезная цель, паша. Чтоб не впустую. Передать что-нибудь ободряющее. В том смысле, что будет помощь или что-нибудь другое в этом роде.
— Узнаю Фреда Барнаби, — потрепав его по плечу, сказал Бейкер. — Счастливая звезда. Уйма денег. Беспокойное сердце! Даже из войны делает спорт!
— Скучища в Софии, что поделаешь!.. Ну как, господин генерал?
Турок молчал.
— Все же мы могли бы его использовать, Шакир, — решил поддержать приятеля Бейкер. — Вряд ли вы услышите от кого-нибудь другого подобное предложение!
— Я понимаю. Поверьте мне, я восхищен. Но мы не в состоянии использовать ваше...
— Как? Почему? Я беру ответственность на себя!
— Нет, — мрачно заметил Шакир. — Просто нам нечего сообщить маршалу Осману.
— Тогда... Тогда я пойду вовсе без всякого задания! — настаивал Барнаби.
— Желательно, чтобы вы вообще туда не ходили! — уже тоном приказа заявил Шакир. Он почувствовал это и продолжал уже мягче: — Ваш бесплодный вояж туда, Барнаби, только отнял бы ту надежду, которая их поддерживает. Думаю, вы меня понимаете... Надежду, которую, к сожалению, мы не в состоянии подкрепить ничем реальным... Да, таково положение, господа!
Он замолчал, задумался. Примолкли и все остальные.
«Да это же признание! Признание в своей слабости! В том, что они не могут помочь Плевену! Что его бросили на произвол судьбы, — лихорадочно думал Андреа. — Это значит, что мне есть теперь о чем сообщить нашему Дяко!» И вдруг он увидел знакомые глянцевитые глазки Позитано... Тот его тоже заметил. Удивлен, что видит его здесь? Улыбнулся ему? Что-то хочет сказать?
В ту же минуту из салона раздался голос:
— Вот где они скрываются! Господа, прошу вас! Наши дамы скучают!
Это был Леге, порозовевший, оживленный.
— Ваше превосходительство! — обратился он к Шакиру, но, увидев генерала Бейкера, поправился: — О, ваши превосходительства... Дорогой Барнаби! Господа!.. Прошу вас, пожалуйте все к столу. Время для приятной беседы всегда найдется, но сначала надо выполнить свой долг, не правда ли?
Гости спешили выполнить свой долг по отношению к хозяину — то есть весело и шумно поедали всевозможные холодные закуски и деликатесы, пили шампанское из широких хрустальных бокалов, которые наполнял косоглазый лакей Жан-Жак, чокались и желали много счастливых лет Сесили — о ней опять вспомнили.
Климент все еще был с девочкой и потому теперь оказался в центре внимания. Он поднимал свой бокал, чокался, улыбался, как будто был здесь не просто гостем, как остальные, не всего лишь домашним врачом, к тому же болгарином, а членом семейства Леге. Сесиль, не умолкая, что-то ему говорила и не отпускала его руку. Отчего к нему так льнет эта девочка? Не оттого ли, что зимой
— Живи до ста лет, милочка! — обняв девочку, сказал Позитано, и они чокнулись. — Мои поздравления, Леандр! Со счастливым вас праздником, мадам Леге! Ваше здоровье, доктор!..
В самом деле, почему поздравляют и его? Вслед за маркизом и синьора Джузеппина чокнулась с Сесиль, и щедрый на комплименты барон фон Гирш, и фон Вальдхарт, австрийский консул — шустрый румяный старичок, и Филипп Задгорский, с притворной сердечностью кивавший Клименту, и ослепительная в своем плотно облегающем платье с короной огненных волос миссис Джексон.
— Доктор, — протянула она, обращаясь к Клименту. — Я чувствую себя превосходно. А вы?
Он посмотрел на ее обнаженные округлые плечи, отпил глоток вина.
— Я рад, что вижу вас в добром здравии, сударыня! — холодно ответил он.
Американка, сопровождаемая Филиппом и Бейкером, возбужденная и разрумянившаяся от шампанского, вышла в салон. Эта эффектная женщина была слишком самоуверенная, чтобы заставить Климента тосковать по себе.
Он вспомнил про Андреа и стал искать его взглядом. Где же брат? Что делает? Увлекшись разговорами, Климент совсем про него забыл и теперь с ужасом обнаружил его в самом конце стола, где стояло вино. Прислонившись к стене, Андреа наливал себе шампанское и с наслаждением потягивал его маленькими глотками, загадочно улыбаясь.
Климент поманил его к себе, но Андреа только отрицательно покачал головой и поднял свой бокал в знак того, что пьет за его здоровье.
Климент высвободил свои пальцы из тонкой ручки Сесили и стал сквозь толпу гостей пробираться к Андреа. Но на полпути услышал вдруг свое имя:
— А вот и мой ассистент, Будэнов!.. Идите сюда, молодой человек!.. Это будет поучительно и для вас, — пригласил его доктор Грин.
В веселом, шутливом тоне Рэндолфа Грина не было и тени обычного высокомерия. Видимо, речь шла действительно о чем-то интересном, потому что вокруг Грина, кроме врачей из английского госпиталя, были еще доктор Гайдани из итальянской миссии и два немца — близнецы доктор Петер и доктор Пауль Трюбнеры. Все были в приподнятом настроении, держали в руках бокалы, и разговор, несомненно, начался с шампанского, так как один из братьев Трюбнеров рассказывал о каких-то своих наблюдениях над действием алкоголя.
— Речь идет об ebrietas[17] в его патологической форме и насколько удобно использовать такие случаи в судебно-медицинской практике, — счел своим долгом пояснить Клименту один из Трюбнеров.
Другой Трюбнер продолжил:
— Подобное состояние в какой-то степени напоминает гипоманиакальное при циркулярном психозе, господа! Но я уже сказал раньше: патологическое опьянение — его психопатическая разновидность.
— А в чем выражаются симптомы, Пауль? («Значит, другой Трюбнер — Петер», — невольно сообразил Климент.)