Путь пантеры

Крюкова Елена Николаевна

Ром вытер потные ладони о цветастые шорты. Фелисидад взяла юбку двумя пальцами и приподняла ее, и сделала ногами перебор, будто б не ноги были у нее, а тоже огромные пальцы, и перебирали в воздухе невидимые струны огромной, как выгнутый под звездами берег, гитары.

– Ром! Танцуй!

– Да!

И толпа, вобрав их в себя, больше не выпустила, сделав из их разгоряченных тел музыку и ритм, две ноты, два аккорда.

Густота и синь. В синеве – вспышки. Звезды или фонари? Террасы кафе – внутренности белых раковин. Океан шумит. Он слишком близко. Близко смерть; близко

счастье. «Неужели мы все умрем…» – думает Ром. «Мы никогда не умрем», – думает Фелисидад. Их мысли сталкиваются, переплетаются, обнимаются. Потом отрываются от них, улетают, исчезают. Они оба пустые, полые, как две высохшие тыквы, две гудящие раковины; их ноги живут отдельной от них жизнью – ритм, ритм, еще раз ритм. В начале был ритм. И больше ничего.

Ритм, ритм. Колыханье ветров. Пальмы гнет ветер. Огни мелькают и сшибаются, и плывут, и это корабли. Тела людей плывут в ночь, живые корабли смеются и страдают. Цветные перья на черноволосой голове: древний вождь явился и пляшет в круге света. Фелисидад уже не девушка, она черная пантера, и лапы мягкие, и рык вкрадчивый. Прыгает! Зажмуриться, произнести заклятие. Забыты слова! Вечность не для слов. Только для чувств.

Огни. Огненные цветы. У праздника нет начала и конца. Он был всегда и будет вечно. Даже если умрет. Девичье тело под руками парня. Девичьи губы под огнем губ. А за пальмой тень. Они шагнули влево – и тень метнулась влево. Оттанцевали вправо – тень за ними. Не уйти. Не спастись.

Кто это?!

Никто не знает.

А они – не видят.

Незачем видеть, когда чувствуешь. У чувства нет глаз. Как у улитки, медленно ползущей.

Она проползет насквозь все века – и выползет с другой стороны мира.

Там, где смерти нет.

И никогда не будет.

С одной стороны – одна тень.

С другой – другая.

А может, это две пальмы выдернули из сухой земли корявые корни – и танцуют вместе с ними?

– Фели… С Новым годом.

Она прижимается к Рому всем маленьким горячим телом.

Он знает: под майкой, под шортами она смуглая и скользкая, как улитка.

Устав танцевать, они отошли от толпы танцующих, забрели в маленькое кафе у кромки пляжа. Песок, розовый днем, сейчас, в свете фонарей, звезд и карнавальных огней, вспыхивал черными и синими искрами. Ром еле дышал. Фелисидад была свежая, нисколько не устала, выставляла вперед плечико, будто заигрывая с барменом: ну-ка, ну-ка, услышь музыку мою!

– Что будем пить?

– Текилу. Немного.

– Я закажу ананас.

– Можно. Не целый. Немного. На закуску. Попроси порезать.

Ром сделал заказ, Фелисидад оглядывалась по сторонам. А тут ничего, уютно, но у Алисии много лучше. Несравненно. Ром еще не видел, как она танцует у Алисии! «И не надо, чтобы видел, – насмешливо пропела внутри ее голосистая птица, – там же Кукарача». Иголки озноба впились в лопатки, в поясницу. Фелисидад передернула плечами, отгоняя плохую тьму. Откуда-то снизу, из-под земли, из-под пола кафе, возник голос Милагрос: «Помни о Силе, но не пользуйся ей по пустякам».

Ром поднял бокал с текилой. Фелисидад тоже подняла. Глянула на Рома, прищурясь, сквозь выпуклое цветное стекло. Показала Рому язык.

– Гляди, здесь тоже елка, – кивнула она.

Прямо

за ними, за их спинами, моталось огромное черное мохнатое, как медведь, дерево, не ель даже, а чудовищная хвойная гора, пахла смолой, в черных колючих волосах этой гранд-дамы путался серпантин, вспыхивали громадные лиловые и красные шары, золотые цепи свисали до полу, меж ветвей горели вперемешку электрические гирлянды и неуклюжие самодельные свечи. Пальцы свечей. Протянутые пальцы. Спасите от пожара! Спасите от гибели! Все умрет, и праздник тоже. И тебя, гигантская ель, выбросят на свалку, и будешь там высыхать и гнить, под ветрами, под дождями. Под сырым и соленым океанским бризом.

Ель давила и надвигалась, от нее не уйти. Нависала. Игрушки звенели. Погребальные колокола?! Колыбельные погремушки?! На миг Рому почудилось – вот лицо бабушки среди черных веток. Бабушка стала праздничным шаром на их елке! Ее голова, ее поющий рот! О Боже, это художник так расписал новогодний шар. Нарисовал на шаре лицо, смеющиеся губы, красные брови и синие морщины.

А вот лицо Фелисидад. Волосы огнем искрятся. Мочало, черная солома! Загорятся сейчас! Слишком близко огонь свечки. Протянут огненный палец. Все обречено. Все назначено. Каждый Новый год. Каждая встреча. Каждые проводы.

А вот его лицо! Ну да, это он! Страшно раскачивается алый шар. Округлился в крике нарисованный рот. Из глаз летят молнии. Это гроза над океаном. Самая жуткая. В такой грозе погибают самолеты, и рыбы уходят в глубину, когда из зенита отвесно, вниз, в густо-синюю толщу воды, бьют дикие трезубые молнии, выжигая последнее зренье.

Качается шар. Качается орущий лик. Качается маятник. Взад-вперед. Вверх-вниз.

И еще два шара! Зачем они качаются рядом!

Не надо их.

Разбить их.

У них рожи мужские. Волчьи. Песьи.

Они трясутся на ветвях. Подпрыгивают. Бешенствуют!

Танцуют?!

А может, рыдают?!

– Ромито, Ромито! Что с тобой?

Фелисидад трясла его за плечи.

– Сердце, – сказал он и взялся рукой за грудь. – Немного. Ничего. Сейчас пройдет.

Улыбнулся ей белыми губами.

Поднял выше бокал. Стукнул стеклом о стекло.

– Пройдет! – улыбнулась Фелисидад.

И тут ударила музыка.

И прямо перед ними появилась старуха, и широкие костлявые плечи ее, похожие на плохо стесанные доски, были наги, как у девушки.

Старуха избоченилась, положила ладонь на бедро, откинула голову старой одинокой птицы и глянула на Рома круглым, в оправе обвислых морщин, синим бельмастым птичьим глазом.

Протянула руку – ладонью вверх.

Так стояла. Ждала.

И Фелисидад крикнула:

– Что ждешь сидишь! Не видишь, сеньора приглашает тебя!

Ром растерялся. Испугался.

Слишком стара партнерша. Куда тянут его?! Секунды стучат костяшками. Это кастаньеты.

Рука хищно тянулась к нему. Сейчас вцепится. Надо ответить. Он, будто тонул, беспомощно выбросил вперед руку и крепко, хватко уцепился за руку старухи. В другой руке старуха держала наполовину пустую бутылку текилы. Птичий глаз подмигнул Рому. Музыка ударила яростней, звонче. Старуха сделала широкий шаг вперед, и Ром, сам того не желая, крепко обхватил ее за талию, ощутив под ладонью, под пальцами худые торчащие ребра.