Путь Воинов
Шрифт:
Гадал он: «Да что ж это в самом деле?
Неужто и вправду порвалась нить?
Неужто мои батарейки сели,
неужто нечем их заменить?
Неужто осталось стоять
у дороги и удивляться, как идиот,
Что смысла не было,
не было, а поезд идет.
Олег Медведев
И в этот самый момент, подумав про Валли, Ялмар начал видеть.
Берлин. 2 мая 1945 года
Готлиб
Прогоревшее перекрытие рухнуло как раз в тот момент, когда последний перебежал его.
Вальтер оглядел своё воинство, тут же повалившееся на пол под окнами. Он сам сидел на корточках и думал о трёх вещах сразу:
— скоро ли догадаются русские, куда они ушли?
— сколько ещё проживёт Ян?
— что делать дальше?
За всеми этими мыслями бился деловито-панический вопль: «МА-МА-А!!!» Но мама тут помочь ничем не могла и вообще находилась неизвестно где.
Он ещё раз оглядел своих и подмигнул обнимавшему карабин Готлибу — самому младшему, которому даже по нынешнему нездравому разумению тут делать было нечего, в тринадцать-то лет.
Готлиб бледно улыбнулся. Остальные выглядели пободрее. Баварец со своей снайперкой украдкой выглядывал в окно — чуть сбоку, еле-еле. Пауль, тяжело дыша, зачем-то смахивал мусор, набившийся между рёбрами на стволе «зэт-бэ» 6 .
Линда, открыв сумку, пересчитывала бинты и лекарства, придерживая локтем пистолет-пулемёт. Генрих, сидя возле Яна, тихо посвистывал по своей всегдашней привычке.
6
Чешский пулемёт, применявшийся в армии гитлеровской Германии.
Шесть человек, пулемёт и четыре «Фауста». Утром, когда они вступили в бой на канале, было восемнадцать человек. Вальтер был почти уверен, что двое сбежали. Он не злился на них, а только холодно презирал. Остальные убиты.
В комнате была цела крыша, и это создавало какое-то глупое ощущение защищённости для пятерых мальчишек и девчонки в возрасте 13-16 лет, одетых в драную маскировочную форму поверх фольксштурмовского обмундирования.
Казалось, что, если сидеть тихо и неподвижно, то грохочущий снаружи мир, переполненный стрельбой, рёвом и завыванием, прокатится мимо. Тогда всё будет, как прежде.
«Не будет, — подумал Вальтер. — Отца и брата не будет. Дома, в котором я родился и рос, не будет. Ладно. Этого всего уже нет. Но Германии не будет тоже. Твои надежды смешны, гитлерюнге. Всё станет по-другому, как продиктуют победители. Твоя задача — этого не увидеть. И сделать так, чтобы побольше победителей тоже не увидели этого...»
— Вальтер, подойди, — послышался голос Генриха. — Ян умирает.
Не вставая в рост, чтобы не мелькать в окнах, Вальтер перебрался ближе.
Живот эсэсовца был крест-накрест перехвачен повязками, грудь и шея — тоже. Русский снаряд разорвался
Гитлерюгендовцы не бросили. Они с маниакальным упорством таскали то и дело теряющего сознание Яна по этажам и проулкам. Почему? Может быть, просто боялись остаться вообще без взрослого человека, создававшего ощущение хоть какого-то порядка в окружающем безумии?
— Как ты? — Вальтер единственный называл Яна на «ты» .Эсэсовец повёл углом рта:
— Хорошо, — сказал он. — Значит, скоро конец... Дай пить.
— Ты в живот ранен, тебе... — начал Вальтер и, отстегнув от пояса фляжку, протянул Яну: — Держи.
Тот долго пил (бинты промокали), потом губами оттолкнул горлышко и, расстегнув трофейный русский планшет, протянул его Вальтеру:
— Смотри... Вот канал. Вот тут — станция метро. Уходите отсюда. Мы уже часа полтора в тылу у русских. Выбирайтесь через метро к Тиргартену... — он закашлялся и выплюнул кровь. — Берегите себя, хватит стрельбы пока, — он закашлялся снова, уже безостановочно, кровь потекла густо и непрерывно. — Всё, — выдохнул он. — Всё кончено. Моя честь... — он расслабился, глаза застыли.
— ...зовётся верность, — тихо закончил Вальтер.
Помедлил, закрыл Яну глаза, повыше поддёрнул широкий ворот маскхалата, чтобы закрыть петлицы. Неспешно, методично, забрал боеприпасы — их оставалось немного — и подозвал остальных. Они сползлись, уселись в кружок, сжимая оружие и с надеждой глядя на Вальтера.
— Так, всё в порядке, — сказал он глупость и поразился, когда увидел, что лица остальных стали спокойней. — Всё в порядке, — повторил он уже уверенно. — Смотрите: сейчас выйдем по пожарной лестнице за дом. Там переулками пойдём к метро, тут близко станция. Русским в переулках делать нечего. Доберёмся... Да, ещё, — он закрыл карту. — Если кто хочет уйти...
— Бесполезно, — Баварец неотрывно смотрел в окно. — Вот они.
Все бросились к окнам.
Внизу по улице двигались буквой V три танка — тридцатьчетвёрки. Слева и справа, спереди и сзади от них перебирались через развалины, мелькали в проёмах люди в замызганных ватниках, с оружием, не меньше полусотни.
Позади артиллеристы катили два орудия. В нескольких местах коротко рвануло — русские забрасывали гранатами подвалы и вообще подозрительные места. То и дело тарахтели очереди.
— Сзади! — Вальтер развернулся. Баварец уже стоял у кухонного окна и улыбался:
— На заднем дворе танк и пехотинцы.
— Пересидим, — предложила Линда. В голосе у неё не было страха.
— Не выйдет, — Вальтер сглотнул, потом плюнул — слюна была чёрной. — Они же дома прочёсывать будут... Кто за то, чтобы сдаться?
— Они нас убьют... — прошептал Готлиб. Глаза у него стали огромными и влажно дрожали. — Они убивают всех-всех пленных...
— Не убьют, если бросим оружие, — мрачно возразил Пауль.
— Ты бросишь? — с интересом спросил Генрих. Пауль промолчал, тоже сплюнул, спросил: