Шрифт:
– Пообщаемся, а?
– Диалоги?
– Нет! Я лучше… я лучше попробую что-нибудь написать на твоих губах!
– Да?! Сложноподчиненными предложениями? А что? Сочинение или изложение? Нет! Напиши лучше стихотворение.
Вас целовали стихотворением? А если целовали, то смогли ли вы его прочесть? Учитесь, скорее учитесь грамоте, а то зацелуют ненароком статьей из желтой прессы или – что еще хуже – политическим памфлетом.
– Я… попробую, одним словом, только непросто это…
– Один разок можешь использовать как черновик! – Она закрывает глаза, подставляет
И получилось четверостишие, с многоточием (три быстрых прикосновения кончиками языков) в финале.
– Прочитай еще раз!
Прочитал.
– А я его наизусть выучила! – хвастается она.
Знаете, про язык тел я в другой раз расскажу. Договорились?
Пока же пристегните ремни! Спикируем свысока, сквозь рваные облака лет, прямиком к земле.
Тыц! Тыц! Тыц! Бамц! – Это чтобы сразу стало понятно, что дальнейшее происходило в ночном клубе.
Я просто пил, когда к стойке, позвякивая пирсингом, подлетела очень модная девчонка с длинными розовыми волосами, вся такая из себя флюоресцентная, как вывеска казино. Немного нескладная, лет восемнадцати, с телефонной гарнитурой на левом ухе, что делало ее похожей то ли на инопланетянку, то ли на Хай-Тек-Пеппи-Дпинный-Чулок, зачатую через блютуз. Это если внешне. А внутри – просто девчонка. Да, неизменная во все века девчонка. Любопытная, слегка наивная, немного грубоватая, безуспешно пытающаяся придать лицу печать сурового жизненного опыта и прочее, прочее, прочее…
Заказала ядовитого цвета коктейль.
Пьсююють! Большой глоток через соломинку. Пьсю-юють! Еще один.
Я улыбнулся.
– И что ты смешного увидел? – с неприкрытым, как полоска ее живота, вызовом спрашивает она.
Смешного? Звук смешной. А увидел…
Так вот, через свой личный фотошоп, используемый в качестве плагина к воображению, я увидел… Нет, не так… Я сразу изменил цвет ее волос. У нее карие глаза, поэтому розовые волосы я заменил черными. Удалил гарнитуру с уха, подкорректировал броский макияж, еще какие-то мелочи, и под занавес нарядил ее в старинное платье.
«Сохранить изменение в изображении?»
«YES!!!»
Я прав. Не только девчонки, но и все остальные люди никогда не смогут сменить «прошивку», написанную изначально Великим Программистом. В этом смысле мы неизменны, несмотря на новые знания, открытия и изобретения. Повышенная нервозность, склонность к депрессиям, прочий негатив современной жизни – суть влияние внедренных посредством СМИ, метро и так далее вирусов, что поддаются лечению.
Гм… Еще немного воображаемой компьютерной графики, и эту девочку можно увидеть на каком-нибудь буржуазном балу… Но!
Пьсюююююють! Она допивает свой коктейль и закуривает тонкую сигаретку. Отворачивается на пол-оборота стула, демонстрируя татуировку на пояснице.
Представить ее во времена первобытно-общинного строя? Не-а! И амазонкой одногрудой тоже не представлю. Мне она в платье понравилась. Провожу пальцем по теплому кельтскому узору.
Дергается!
Резко поворачивается.
– Напился, так веди себя прилично!
– Пойдем
У нее тоже плагинов – куча! За пару секунд просканировала меня с ног до головы. Еще секунду всматривалась в результаты сканирования. Ну, на них я, наверное, голый или в виде скелета, прорисованный множеством зеленых линий в трехмерном пространстве – как в фильмах про секретные объекты со строжайшим доступом.
– Осмотрела? – спрашиваю я. – Переломов почти не было.
– Что?! – вспыхивает она. – Очень мне надо рассматривать…
Ври-ври… Вот прямо сейчас она прислушивается к себе. К внутренним ощущениям, отголоскам реакций на меня, такого наглого. А я себя знаю, насколько это возможно. Ну, не исключаю, что знаю себя не до конца. Слишком во многих ситуациях надо побывать, чтобы знать себя до конца. Вот на войне, к примеру, не был. Тут я честен сам с собой. В тюрьме тоже не сидел. Тьфу-тьфу! На Эверест не поднимался. А как бы там сложилось? Или после кораблекрушения? А в космосе? Никто, в общем, себя до конца не знает. Впрочем, и основы достаточно.
Не-а, танцевать под тыц-тыц не пошли. Болтали. Нашлись у нас общие точки доступа. До закрытия клуба болтали, а потом, уже на улице, я сказал:
– Пока, девушка!
А она смутилась. Поскольку привыкла, что после клуба как бы… Ну, шаблонность поведения, выработавшаяся повторением, однообразием ситуаций, свойственная многим девушкам. Не хотелось бы думать, что иногда, в такие вот нестандартные моменты, их начинают терзать мысли вроде: «Я такая страшная?» или еще хуже: «Он что? Импотент? Бее! БеееееШ» С другой стороны – что они еще могут думать?
– О'кей! Слушай, ты – не страшная. А я не импотент. Просто… Ты подумай хорошенько. Не хочется мне выглядеть таким злостным совратителем. Хорошо?
И она думает. Или делает вид, что думает.
Потом, когда многие слова становятся ненужными, когда часть их сгорает на полпути и изо рта вылетают лишь обгоревшие останки… Она обхватывает меня за шею и целует, и в конце затяжного поцелуя – многоточие (три быстрых прикосновения кончиком языка).
Так и быть, пристегивайте ремни обратно!
И я лечу обратно, сквозь рваные облака лет, высоко-высоко, и хриплым шепотом прошу:
– Прочитай еще раз…
Пусть она не понимает смысла слова «прочитай», но целует еще раз, и я понимаю, что ее поцелуй – один в один – то самое, мое поцелуйное (а почему бы и нет?) стихотворение.
И я офигеваю.
– Что с тобой?
– Это… эх, понимаешь, это – мой поцелуй. Я его придумал, лет восемь назад, для одной девушки. Потом мы расстались, так было надо…
– Ты знаешь, где она сейчас? – спрашивает она.
– Знаю. А что?
– Интересно, какое путешествие совершил этот поцелуй… Через скольких людей он прошел… Знаешь, кто меня так поцеловал?
Я задумался… И вдруг мне стало неприятно. Целых восемь лет мой поцелуй гулял по неизвестно чьим губам. Кто-то чужой пользовался моим стихотворением. Читал на свой лад. И плевать хотел на автора.