Пути любви

Брантуэйт Лора

Огоньки вспыхнули и в окнах домов. В квартире на Кэмден-стрит все оставалось по-прежнему. Убаюкивающе гудел телевизор, тихонько посапывала Анна, почти сбросившая с себя жаркий плед, хранил молчание и мужчина, сидящий в кресле.

Анна спала уже несколько часов. Все это время Дэниел не отводил от нее взгляда. Что же есть такого необыкновенного в этой девушке, что заставило его, взрослого мужчину, прыгать по лужам, болтать без умолку, громко и беззаботно смеяться, едва ли не ходить на руках? А ведь еще пара таких встреч — прошелся бы непременно. Зачем? Вопрос без ответа. Потому что разум умолкает там, где пробуждаются чувства. Потому что по-другому нельзя.

Дэниел чувствовал, что в его

жизнь проскальзывает что-то, конкретнее он определить еще не мог, но хотел надеяться, что это не просто так. Не обман. Что эта жизнерадостная девушка, так внезапно, со скандалом, ворвавшаяся в его жизнь, — не очередной слайд, который, промелькнув в ряду ему подобных, незаметно уйдет, а скорее мечта, для достижения которой ничто не цена. Ведь это то, что можно назвать смыслом жизни.

Он встал и подошел к дивану.

— Чудо. И здесь. — Дэниел наклонился к уху спящей и прошептал: — Ты — мое чудо!

Анна, казалось, услышала его и улыбнулась.

Дэниел, замирая от собственной смелости и почти не веря в реальность происходящего, приблизил свое лицо к лицу девушки. От волос исходил аромат свежих яблок. Ресницы чуть вздрагивали.

Его губы приблизились к губам Анны. Сейчас она, ярая феминистка, воплощенная самодостаточность и самостоятельность, вовсе не казалась таковой. Она была… беззащитна, доверчива. Голова ее склонилась на плечо, губы приоткрылись, показывая ряд жемчужно-белых зубов. Дыхание было ровным и спокойным. Дэниела охватило необъяснимое желание обнять эту хрупкую девушку, кажущуюся излишне сильной и напористой сторонним наблюдателям. И лишь только внимательный, неравнодушный человек мог действительно понять ее и принять. Такой, какая она есть, не требуя жертв и не сковывая обязательствами. Это было просто ни к чему, все условности и предрассудки сторонились таких чувств.

Дэниел уже ощущал тепло, исходящее от Анны, чувствовал ее дыхание на своих губах. Он замер, боясь пошевелиться, но губы его неуклонно приближались. И вот уже почти…

— Умм… — Анна повернулась, непроизвольно поправила прядку волос и открыла глаза.

Увидев лицо мужчины над собой, она почти сразу же зажмурилась от неожиданности. Этого мгновения Дэниелу хватило, чтобы оказаться на другом конце комнаты, в кресле.

— Ой, а я, кажется, заснула… — Анна тихонько засмеялась, рискнув вновь открыть глаза.

Она высунула из-под пледа руки, сжала кулачки и с удовольствием потянулась. Потом одним движением сбросила с себя неимоверно жаркий и немного колючий плед и вскочила. Взгляд ее упал на окно.

— Сколько времени? Уже так поздно?!

Анна кинулась вынимать платье из стиральной машины. Оно было абсолютно сухое, но помятое. Пиджак же, наоборот, оказался влажным. Анна лихорадочно пыталась засунуть разомлевшие непослушные ступни в сапоги. Дэниелу пришлось помочь ей.

— Спасибо. Огромное. Я очень тебе благодарна. Чай… и картины… и все… просто замечательное, — тараторила она, уже стоя на пороге. — Но мне уже пора. Поздно.

Анна беспомощно улыбнулась. Дэниел тоже надел ботинки и протянул руку к куртке на вешалке.

— Я провожу? — попросил он.

— Хорошо, — согласилась Анна.

5

Дэниел, будучи настоящим джентльменом, собирался проводить даму до отеля. Но Анна, будучи феминисткой, ему не позволила. Дело вовсе не в том, что ей не хотелось еще двадцать-тридцать минут провести в обществе привлекательного мужчины. Конечно, Анна хотела повредничать и показать «своему врачу», как она порой называла Дэниела в мыслях, что его победа еще не окончательна. Но основная проблема была иного рода, и имя ей — Питер… Анна уже предчувствовала, какая сцена ожидает ее в отеле. И не желала вмешивать

в это Дэниела. Пусть они провели вместе этот день, но вернется она в одиночестве, гордо и независимо ни от кого. Так что на углу Каледониан-роуд и Кэмден-роуд они расстались.

Его сдержанное:

— До свидания. Спасибо за приятно проведенное время, Анна, — показалось ей слишком прохладным.

Но в ответ на огорчение, мелькнувшее в ее глазах, Дэниел подарил девушке такой выразительный взгляд, что она растаяла. Странное дело, пристальный взгляд этого молодого мужчины источал какую-то магнетическую силу, он завораживал, звал, подчинял себе… И еще более странно, что Анна ничего не имела против такого подчинения. Слишком много наслаждения оно обещало.

Перед прощанием Дэниел взял руку Анны и слегка сжал ее. Ладонь была горячей и шершавой, ясно, что такие мелочи, как красота рук, не заботили этого мужественного человека. Но пальцы… Пальцы его были тонкими и изящными, какими бывают они у прирожденных хирургов — и музыкантов. У Анны промелькнула странная мысль: как чудесно было бы, если бы все нервы ее тела сошлись на мгновение в ладони, которой коснулся Дэниел, — чтобы полнее ощутить его касание, шероховатость горячей кожи, тончайшие пульсации в ниточках сосудов, прилегающих к ней. Она мотнула головой, отгоняя странное ощущение, и улыбнулась Дэниелу. Один медный локон выбился из прически и непокорно лег над тонкой бровью. Анна попыталась сдуть его и улыбнулась, хотя попытка была неудачной.

— Пока, доктор Глэдисон! Вы оказались на редкость приятным собеседником. Так что вечер — это ваша заслуга. Только не забудьте убраться в квартире, чтобы гости ненароком не превращались в пациентов с переломами ног! — не удержалась все-таки Анна от язвительной реплики.

— Да, пожалуй, наилучший вариант — тот, который мне сегодня встретился: когда пациенты с повреждениями ног становятся моими гостями.

Анна рассмеялась и ушла.

«Теперь главное — не оглянуться… Нет, Энни, я сказала — смотри перед собой, он не должен видеть, как интересен тебе. Черт, ну не верти же ты головой!» — примерно так говорил ей мудрый внутренний голос. — Ай, ну что же ты!..»

Дэниел все еще стоял на том месте у книжного магазинчика, где они расстались, и смотрел Анне вслед. Он помахал девушке рукой.

Лучи заходящего солнца в последний раз ласково коснулись ее золотистой кожи и растворились в вечернем воздухе. Асфальт под ногами Анны, впитавший за день много тепла, казался мягким и приглушал звук шагов. Она впервые за несколько месяцев наслаждалась прогулкой в одиночестве — потому что вечер теплый, потому что очень нравится город (с недавних пор, надо сказать), потому что в ушах еще звучат шутки Дэниела и так легко им улыбаться. Однако ее вновь посетили мысли о Питере, и мысли не из приятных… Анну действительно мучили угрызения совести.

Уходя днем из отеля, она сказала Питеру, что сходит в больницу и это совсем-совсем ненадолго. А сейчас уже поздно. Что же подумал бедняга Питер?

Но в самом деле, что тут такого: неужели у свободной девушки нет права развлечься так, как она хочет, и провести время в компании мужчины, который ей приятен? Ну, задержалась…

У входа в отель росли четыре липы. Они были очень старыми, и листва их тихо шелестела от ветра. Под липами стояла весьма живописная скамейка, которую из-за ее живописности отсюда не убирали и всячески поддерживали ее рабочее состояние. Рядом с этой скамейкой достойно смотрелась фигура некоего страдающего молодого человека. О его страданиях можно было догадаться по выражению лица: уголки губ опущены, а в глазах при ближайшем рассмотрении можно заметить слезы. Поза страдальца была весьма своеобразной: он стоял, поставив одну ногу на историческую скамейку.